На этот раз неумолимая жестокость выпала на долю не только тех, которые воевали против ромеев на стороне Святослава, но и тех, которые были вообще недовольны человеческим самоустройством на этой земле, хоть и не принимали участие в войне. Этих Цимисхий считал самым вредными еретиками, потому что они и само благоустройство в мире и богатство и знатность и земную славу ставили ни во что. Василевсу доносили, что во время Святослава подобные люди стекались в Болгарию, убегая даже из Константинополя. Особенно много он обнаружил в Доростоле беглых рабов, бедных и безземельных крестьян, которым в Болгарии при Святославе жилось легче.
Целыми днями Цимисхий вместе со своими вельможами растасовывал пригоняемых к нему славян. И он уже устал выносить смертные приговоры и ему захотелось повеселиться в кругу избранных дам, когда к нему привели старика в веригах, нечёсаного и лохматого с лихорадочным блеском в глазах. Старик не упал ниц, не просил пощады. Он глядел на василевса сухим испепеляющим взглядом.
- В чём его преступление? - спросил Цимисхий.
Наушник ответил:
- Он богумил. Хулит богатых, поносит всех, кто за царя. Сбивает с толку рабов и крестьян, чтобы они не работали на господина. Он не только чужую собственность ненавидит и считает греховным её иметь, он и сам не хочет никакой собственности.
- Неслыханная и вреднейшая ересь! Они, пожалуй, и саму мать-церковь посчитают ненужной!
- Не только ненужной, но и весьма вредной, - подсказал придворный историк. - Они кроме евангелия ничего не чтут, даже иконы, таинства, поклонение мощам…
- Кощенство! - произнёс свирепо Цимисхий. - Такому лучше на свет не родиться.
Василевс стал внимательно и брезгливо рассматривать еретика.
Через дыры платья просвечивало у старика грязное, синее тело.
- Он дошёл до такого безумия, что возвёл сам себя в апостольский чин. Его поймали как раз в тот момент, когда он хаял церковь и проклинал Твоё величие как слугу сатаны.
Цимисхий слышал о еретиках своего государства: об арианах, павликианах, о манихеях и знал про них одно, что они злейшие враги царя и церкви. И всех их он относил к своим личным врагам. Но богумилов считал извергами рода человеческого, для которых до сих пор ещё не придумано надлежащей казни.
- Кто ты такой? - спросил грозно василевс.
- Я - человек.
- А ещё?
- Сын божи.
- А ещё?
- Богумил. Богу милый.
- Знаешь ты, с кем разговариваешь?
- Скажешь, так буду знать.
- Я - василевс ромеев.
- А я - славянин. Христианин.
- Ты, говорят, мутишь народ, проповедуя бедность и неповиновение властям.
- Яко же и Христос.
- Значит ты с Христом на равной ноге?
- Пока он был человек, он был мне брат.
- Но он был и бог?
- Все люди, пока они люди, не боги, а все одинаковы…
- Значит и ты и я ничем не отличаемся друг от друга?
- Ничем. Бог во всех душах, будь люди бедные или богатые, черные или белые, ромеи или варвары, малы или стары, мужского пола или женского.
- Однако ты себя называешь апостолом?
- Так меня называют люди. Я им не перечу. Глас народа - глас божий.
- Вот я тебе посажу на кол, и все увидят, какой ты апостол.
- Премного меня обяжешь. Мучай тело, оно в твоей власти. Тело - сосуд сатаны. Его прельщает мясо, женщины и вино. Древо познания добра и зла было виноградное дерево, и Адам и Ева упились соком его. Тело - зло. Добро - душа и небо.
- Оставь бредни невежды, старик. Ничего ты не знаешь.
- Ничего не знать из противного истинной вере - значит знать всё.
В голосе звучала надменность пророка.
- Болтай больше… Как раз доболтаешься до казни.
- На, рви на части, жги огнём мой прах, умножишь мою радость перед богом. Возвеличишь мой дух.
Душан разорвал гнилое веретье на груди и обнажил на истязаемом в кровоподтёках и синяках теле железные вериги.
Цимисхий поморщился, а сановники вздрогнули и отвели от Душана глаза в сторону.
Душан шагнул, приблизился к царю:
- Что, царь, испугался? На-на! Режь, жги, мучай! Зажарь меня на огне или посади на кол, как всех этих посадил.
Он указал рукою в сторону улицы, вдоль которой корчились на кольях, вбитых в землю, заподозренные в ненависти к Цимисхию славяне, греки, венгры.
- Еретик. Ты и креста не целуешь, - воскликнул василевс, - а ещё учишь царей…
- Да, мы не почитаем креста, видя в нём орудие казни сына божия. Мы не почитаем икон, эту мазню ваших живописцев, это гнусное идолопоклонство. Мы осуждаем маммону богатства и призываем к братству и бедности. И за это вы нас гоните, как гнали Христа и его апостолов. Посмотрите на ваших пастырей, они жрут, пьют, ублажают своё тело в роскошных постелях с блудницами, угодничают перед властями.
Не стерпев этих слов, Варда Склир схватил Душана и зажал ему рот. Цимисхий остановил Варду: пусть Душан по глупости весь выговорится, тогда его вредоносное еретичество всем будет ясным и очевидным.
Душан продолжал всё в том же тоне непререкаемого пророчества:
- Помни, василевс! Праведник должен обладать добродетельным молчанием и слёзным даром. А тебя окружают распутные кобылы - бабы, да бесы - комедианты. Дни ты проводишь в войне, что есть грех, да в гульбе и пиршестве. Тьфу! Тьфу!
