К довершению несчастья, Калисфения Николаевна заболела. У нее сделалась оспа, поветрие которой было тогда в Петербурге.
Крепкий организм выдержал болезнь, но… она встала с постели уродом.
Когда она подошла к зеркалу, то невольно отшатнулась.
Изрытое лицо, глаза, лишенные ресниц, с воспаленными веками, поредевшие волосы сделали неузнаваемой за какие-нибудь два месяца очаровательную женщину.
Калисфения Николаевна зарыдала.
Это были первые серьезные слезы ее жизни — горькие слезы безнадежного отчаяния.
Она поняла, что ее жизнь кончена. Красота и деньги были главными рычагами ее существования. У нее не было ни того, ни другого.
На другой день ее нашли повесившеюся на шелковом шнурке в том самом будуаре, служившем алтарем поклонения ее исчезнувшей красоты, где было принесено столько жертв, где несколько томительно-сладких минут провел Владимир Андреевич Петровский-Святозаров.
Она висела на крючке, вбитом в потолок для снятой на летнее время люстры.
Искаженное лицо удавленницы обращено было к висевшему на стене большому портрету, из золотой рамы которого насмешливо смотрел на нее Григорий Александрович Потемкин.
Восточный домик после смерти Мазараки был приобретен родственниками покойного Потемкина и лучшие вещи, вместе с портретом светлейшего князя, вывезены, а другие распроданы.
Вырученные деньги, как выморочное имущество, поступило в казну.
Домик был заколочен наглухо.
О нем на Васильевском острове сложилось множество легенд, пока, пришедший в ветхость, он не был продан на слом уже в конце царствования императора Александра I.
Княгиня Зинаида Сергеевна Святозарова была глубоко потрясена вестью о кончине Потемкина.
Она нашла, впрочем, утешение в своем «новом» сыне, который свято сдержал слово, данное им светлейшему — быть опорой матери, умершей через десять лет после смерти Григорий Александровича.
В царствование императора Павла и особенно Александра I князь Владимир Андреевич Святозаров сделал блестящую карьеру.
Аннушка и Анфиса нашли себе приют в одном из отдаленнейших и строгих женских монастырей и постриглись в монашество, сделав богатый вклад из оставшихся нерозданных денег, взятых с собою из Петербурга.
Игуменья этого монастыря отличалась святой, почти отшельнической жизнью. Она начала в нем с самых тяжелых трудов послушницы около тридцати лет тому назад и дослужилась до звания игуменьи за свое более чем строгое житье.
Кто она и при каких обстоятельствах поступила в монастырь, — никто из монашек не знал.
Для Аннушки в лице игуменьи, матери Досифеи, мелькнуло что-то знакомое.
Бывшая горничная княгини Святозаровой стала напрягать свою память и вспомнила.
Мать Досифея оказалась никто иная, как пропавшая без вести графиня Клавдия Афанасьевна Переметьева.
Императрица Екатерина пережила своего подданного друга на шесть лет.
В первый же год царствования Павла I, который не любил Потемкина и увидев из его бумаг, как много он вредил ему в мнении императрицы, херсонским губернатором были получены следующие бумаги:
Помеченная 18 апреля 1798. Секретно.
«Милостивый государь мой, Иван Яковлевич.
Известно государю императору, что тело покойного князя Потемкина до ныне еще не предано земле, а держится в особо сделанном под церковью погребу, и от людей бывает посещаемо, а потому, находя сие непристойным, высочайше соизволяет, дабы тело без дальнейшей огласки в самом же том погребу погребено было в особо вырытую яму, поверх засыпано землею и выглажено, как бы его никогда не бывало.
Вследствие чего, о такой высокомонаршей воле вашему превосходительству сообщая, есмь впрочем с истинным и непременным почтением вашего превосходительства, милостивого государя моего покорный слуга
Приказ был, конечно, немедленно исполнен.
Не прошло и месяца, как была получена бумага и о памятнике Потемкину, воздвигнутом по велению Екатерины II.
Бумага эта, помеченная 7 мая 1798 года, была следующего содержания:
