— Чего насупился? Разве мы не побили их снова?
Владимир наконец подняло взор, смех замер на губах Олафа. В темных глазах хольмградца привиделся страх. Его друг даже лицом посерел, по лицу пролегли непривычные для двадцатилетнего парня морщины.
— Что с тобой? — спросил Олаф.
— Побили… — повторил Владимир. — А много ли побьем еще?
— Да сколько угодно, — ответил Олаф оскорбленно. Он гордо выпрямился. — Побили же?
— Да. Но некий человек в Царьграде, если у него есть деньги, будет нанимать все новых и новых. Пока кому-то не удастся так или иначе достать нас. Не удастся напрямую, а это не удалось, попробуют метнуть отравленный нож в спину. Подсыпят отраву в еду, вино. Подложат ядовитый шип в постель.
Олаф серьезнел, начал оглядываться, свел лопатки, будто ощутил холодное лезвие, подпрыгнул и посмотрел на лавку, начал подозрительно принюхиваться к вину.
Озлившись, сказал сердито:
— Тогда и не жить вовсе, если так бояться!
— Кто боится, тот выживает, — напомнил Владимир. — Я боюсь… Потому и говорю, нам нужно отыскать этого человека. И покончить со всем сразу.
Олаф просиял:
— Со всеми, ты хотел сказать? Сколько бы их ни было!.. А то что за жизнь, если в каждом буду видеть человека с ножом под полой.
— И в каждой девке, — напомнил Владимир.
Олаф застонал:
— О, нет! Давай поскорее отыщем этого… ну, который науськивает всех псов на двух парней, которые и цыпленка зазря не обидят. Кто он?
Владимир развел руками:
— Знать бы. Давай начнем распросы. У нас есть ниточка. Те четверо, которые пытались прибить тебя. И те трое, что шли за мной.
Владимир читал купленную за бесценок на базаре книгу, Олаф самозабвенно чистил доспехи, собственноручно точил меч. Доспехи уже горели огнем, в отражение смотреться можно, но Олаф все поправлял, убирал видимые только ему пятнышки, начищал и выскабливал, любовался, отставив панцирь на вытянутую руку.
Они были двое в кубикуле, верхние нары опустели. Их напарники по жилью охраняли двадцать вторую степеньку лестницы во дворец. Парни шли на повышение, если учесть, что Владимир и Олаф начинали с пятидесятой. Олаф скорчил рожу своему отражению:
— Ух, как грозен! Самому страшно. Не понимаю, как ты можешь читать! Если бы на меня так посмотрели, я бы на ушах ходил!
— Она может и не придти, — буркнул Владимир, глаза его не отрывались от книги.
Олаф поплевал на блестящий бок:
— Брешешь… ждешь! А книгу вверх ногами держишь.
Владимир испуганно дернулся, Олаф захохотал. Хоть и сам не знал где верх, а где низ, читать еще не обучился, но поймал хольмградца, поймал!
Снова полюбовался своим отражением, сказал озабоченно:
— Во втором легионе завели себе орла для талисмана!
— Двухглавого?
— Да вроде нет…
— Тогда это слабый талисман, — определил Владимир.
Олаф повеселел:
— Вот и я так думаю. Как считаешь, не завести ли и нам что-нибудь? Давай сопрем козла. Пусть живет у нас в казарме вместо талисмана!
— А вонь?
— Привыкнет, — отмахнулся Олаф. — Мы ж привыкли?
Он оборвал хохот, прислушался. В тишине засов на двери звякнул. Оба бросили ладони на рукояти мечей, Олаф встал сбоку, толчком сдвинул металлический стержень. Дверь неслышно отворилась. В темном коридоре смутно вырисовывалась закутанная с головой тоненькая фигурка. Аромат дорогих благовоний ворвался в кубикулу, не потеснив запах пота, а странно перемешавшись, создав новый сплав, как смесь меди и олова образует новый металл, бронзу.
Фигурка высвободила из-под покрывала тонкую руку, сделала призывный знак. Владимир отшвырнул книгу, подхватился. На женской руке золотых браслетов блистало больше, чем понадобилось бы на покупку десятка деревень.
Они шли по освещенным переходам и темным коридорам, поднимались по лестницам, минуя стражей. Молчаливые воины вытягивались при их приближении, а особо доверенная челядь, допущенная во внутреннюю часть дворца, молча скрещивала руки на груди и кланялась низко и почтительно.
Он шел по залам, что переходили один в другой, и везде склонялись молчаливые фигуры. Чем ближе зал к внутренним покоям, тем громаднее у входа стражи, тем преданнее и провереннее. Последние три зала могли посещать только Анна и оба брата-императора, да еще избранные слуги и слепые массажисты.
Сердце Владимира едва не разбивалось о клетку груди. Он чувствовал, что задыхается. Лоб взмок, по спине пробежала щекочущая струйка. Проклятые ромейские ночи, подумал он затравленно. Даже сейчас нет прохлады.
Наконец вошли в громадный зал. Владимир невольно отшатнулся. Показалось, что вступил в бесконечный мир вирия, ибо стен так и не увидел, а тысячи и тысячи светильников уходили вдаль, где измельчались так, что терялись вовсе. Женщина приложила палец к губам, поманила. Он осторожно двинулся следом, переступая словно по тонкому льду. Не сразу сообразил, что стены сплошь заставлены громадными зеркалами, но все равно громадность зала потрясала, а мириады светильников слепили. Хотелось зажмуриться или закрыть глаза ладонью.
