— Знаю. А пока не спускайте глаз с гаража. Дежурить будем по очереди, начиная с меня.
— Есть, капитан, — сказала Стефани. — Меня бы очень устроило быть последней, ведь я глаз не сомкнула этой ночью.
Она улыбалась.
— Ты ленива как кошка! — сказал Фрэнки.
Эдуар завел будильник на шесть утра, но проснулся он еще до того, как будильник зазвенел. Окно его комнаты было похоже на мутный аквариум. Рассвет чуть брезжил. Князь проснулся весь в поту. Как ни странно, эта ночная испарина немножко его взбодрила. Он обтерся сухим полотенцем и от этого почувствовал некоторое облегчение.
Эдуар, как и накануне, надел грубую хлопчатобумажную сорочку, джинсы и куртку. Он был снова Эдуаром Бланвеном, который отправлялся отбывать месячное заключение во французскую тюрьму, а не Эдуаром Первым, князем Черногории.
Банан приготовил кофе. Они его выпили в молчании. Эдуар увидел футляр Рашель и спрятал его в карман.
— У меня есть для тебя выручка, патрон. Не Бог весть что: так как я езжу на замедленной скорости, мне пришлось смягчить электроприводной ремень и отдать одну треть на судебные расходы.
Банан взял коробку для бисквитов, где хранились деньги, и высыпал ее содержимое на стол.
Он считал деньги медленно, тщательно, ибо они всегда вызывали у него некоторую робость.
— Восемь тысяч шестьсот франков, — сказал он.
— Ты взял из них свой месячный оклад? — спросил Эдуар.
— Нет, но я могу подождать; наши старики нас с сестренкой подкармливают, и некоторые клиенты мне оставляют чаевые.
— Это ни к чему, — запротестовал князь. — Возьми себе пять тысяч, а три тысячи пошли почтовым переводом мадам Скобос, княгине Черногории, замок Версуа, Женева. Я себе оставлю шестьсот франков; туда, куда я отправляюсь, мне этого будет достаточно.
Он посмотрел на золотые часы:
— Пора, сынок.
Внезапно он передумал продавать часы. Сняв их, Эдуар передал их Банану.
— Если со мной что-нибудь случится, отвези их ба Гертруде и помоги ей продать мои машины; эти княгини, знаешь ли, ничего не смыслят в практических вопросах.
Его относительно хорошее состояние внезапно закончилось на лестнице, где он чуть не упал. Если бы Банана не было рядом, он скатился бы с лестницы. Парнишка помог ему добраться до машины и уложил его на заднее сиденье.
— Отдохни! — посоветовал он. — Мне кажется, когда они тебя увидят, они тут же тебя отправят в замок.
— Тюрьма — не армия! — возразил князь.
В конце концов, Мари-Шарлотт осталась одна наблюдать за гаражом Эдуара. Ей не хотелось спать, и она предпочла сторожить сама со своим знаменитым биноклем. Изможденное бородатое лицо Эдуара приводило ее в ужас. Она испытывала отнюдь на жалость — это чувство ей было незнакомо, а наоборот, безысходную ярость. Девчонка не ожидала, что ее кузен избавится от ее ненависти таким неожиданным способом (впрочем, она всегда могла его прикончить); внезапно со всей очевидностью Мари-Шарлотт поняла, что она его любила, поняла, когда через двойную призму бинокля увидела его изменившееся, постаревшее лицо. Это, должно быть, была любовь с первого взгляда еще в те времена, когда она впервые увидела Эдуара у Розины. Это было чувство ребенка, слишком рано ставшего женщиной, любовь развращенной девицы. С самого начала она поняла, что ее чувство безответно. И когда Мари-Шарлотт это ощутила, на смену пришла безграничная ярость, ненависть, настолько сильная, что ее всю трясло. Ей хотелось во что бы то ни стало его убить: это стало для нее идефикс, наваждением. Мари-Шарлотт не хотела даже допускать мысли о том, что Дуду умрет естественной смертью.
Прислонившись к спинке стула, она пыталась себя утешить тем, что неотвратимый конец Эдуара — это, вероятно, плод ее фантазии. Возможно, она ошиблась, слишком трагически восприняв изменение в облике Бланвена.
До сих пор ей приходилось видеть только двух мертвецов в своей жизни, и оба были мертвы из-за нее. Не слишком ли она долго на них смотрела? Но Мари-Шарлотт была уверена, что такое изможденное, искаженное страданиями лицо, как у Эдуара, могло принадлежать лишь человеку обреченному, который прекрасно знал об этом, но не испытывал никакого страха смерти, а как бы даже бросал вызов судьбе.
Мари-Шарлотт никогда не получала наслаждения в любви. Возможно, она была слишком молода; и ее тело еще было настолько незрелым, что не могло ощутить удовольствия от секса.
Девчонка не теряла из виду жалкое жилище Эдуара, приспособленное под гараж. Оно казалось как бы покрытым белым налетом в зеленоватых проблесках наступающего дня. Перед застекленной дверью стояли черные лужи машинного масла.
Внезапно погас свет в большом окне с запотевшими стеклами. Мари-Шарлотт из своей пристройки, даже с биноклем, смогла различить лишь смутные силуэты. Ночью она сумела бы взобраться на небольшой холмик, но среди бела дня боялась быть обнаруженной.
Чуть позже из гаража выехала машина. Банан был один. Мари-Шарлотт быстро оделась, растормошив пинками своих спящих приятелей:
— Вставайте, мерзавцы! Индейцы атакуют на рассвете!
Она объяснила Фрэнки и Стефани, ничего не соображавшим со сна, что Эдуар остался один.
