— Она что-то готовит! — изрекла пророчески Рашель. — Утром сюда приезжал мэр, и она уехала вместе с ним. Ничего хорошего я от этого не жду.
Приход внука обрадовал старуху, и она доблестно боролась с опьянением.
— Что ты думаешь? — продолжал расспрашивать Эдуар.
— Я не думаю, у меня дурные предчувствия. Этот дерьмовый пустырь и работы, которые затеяла моя доченька, вконец разорят ее.
— Ты так считаешь?
— Да. Если уж твоя мать затевает какую-то глупость, то все выходит на славу. И прежде всего — твое появление на свет!
— Спасибо, — ответил Эдуар.
Рашель расхохоталась, причем из ее беззубого рта появилась пена.
— Да брось ты, Дуду; я рада, что ты есть у меня, но тогда, когда эту идиотку обрюхатили, ты себе и представить не можешь, что творилось! Розина уже ушла из дома: вечно у нее в жопе шило! И вот результат: в семнадцать лет она уже с пузом. Пришлось возвращаться домой. А ведь ты не знал Шарля, моего мужа. Старая выучка! Можно быть активным коммунистом и иметь при этом буржуазные предрассудки!
У меня сердце разрывалось при виде этой девчонки на сносях, которую, как собачонку, выбросили на улицу. Но Шарль был неумолим: или она, или я! И мои уговоры ничуть не помогли.
Голос Рашели становился все тише, она начала клевать носом. Эдуар слушал как зачарованный: подобные откровения были для него в диковинку. И мать, и бабка не любили распространяться о семейных делах. Лучше всегда держать язык за зубами: чисто крестьянское убеждение, впрочем, они и происходили из крестьян.
Рашель перевернула пустой стакан и умоляюще взглянула на внука.
— В бутылке должна еще остаться капелька. Взгляни-ка, Дуду!
Пусто. Он открыл новую бутылку.
— Ведь ты нажрешься вусмерть, ба!
— Скажешь тоже!
Эдуар налил Рашели вина.
— Так что ты говорила?
— А я что-то говорила?
— Ты говорила, что беременная Розина очутилась на улице.
— Ах, ну да! Не знаю, как уж Розина устроилась, но рожала она в шикарном родильном доме в Булонь-Бийанкуре.[5] Что было потом, я не знаю. Так прошел год. Она никогда не рассказывала мне, что делала все это время. И вдруг однажды — бац! — и она оказывается в тюряге! Мы получаем письмо, в котором говорится, что она находится в тюрьме города Лиона, и администрация спрашивает нас, что мы собираемся делать с ребенком. Надо было видеть Шарля! Впервые в жизни он поколотил меня. Именно так — поколотил, потому что я произвела на свет дочь, которую посадили в тюрьму. Какие же идиоты мужчины! Разве не так?
— А что же Розина натворила? — спросил Эдуар.
Рашель уклончиво махнула рукой:
— Точно я ничего не знаю. Твоя хитрюга-мать всегда умела одурачивать стариков. Давала им пощупать себя и — гони монету! Ну, и правильно, я так считаю. После твоего рождения она переехала в Лион, где и связалась с одним ювелиром. А у этого старика жена еще была жива. И эта стерва застукала их. Могу себе представить, как она поливала Розину! В обвинении говорилось, что Розина вроде бы прихватила напоследок несколько ценных украшений. Старый мерзавец под влиянием своей карги подал жалобу, и Розина огребла два года.
Шарль не разрешил мне забрать тебя, и твоя мать взяла тебя с собой. У нее было такое право. Вместе с ней в камере сидела одна бабенка, зарезавшая своего мужа, потому что он изменял ей. А с этой женщиной была ее маленькая дочка, Барбара. Ангелочек! Я видела ее фотографии. Ты все время дрался с ней. И вот еще что: как только ты научился ходить, ты подходил к двери камеры и стучал, чтобы тебе открыли. Вот ведь инстинкт свободы, правда?
— Точно! — ответил Эдуар; сердце у него сжалось. Откровения бабки поразили его. Значит, он прожил первые годы своей жизни в тюремной камере! Напрягая память, Эдуар прикрыл глаза, надеясь вызвать какие-нибудь картины из прошлого. Он представлял себя малышом в камере, где, наверное, воняло грязным женским телом и скисшим молоком. Его чувства пришли в смятение. Жалко было Розину, а еще жальче себя самого. Эдуар понял, что для него самым большим счастьем в жизни будет рождение ребенка, но он заранее жалел это дитя — ведь его отец был заключен в тюремную камеру!
— Ну и побледнел же ты, — отметила Рашель, — наверное, мне не следовало рассказывать тебе об этом.
Главное, не говори ничего толстухе, а то она мне глаза выцарапает!
— Не беспокойся, ничего не скажу. А после выхода из тюрьмы?
