— На этом настаивал Охальник.
Но Банан не удовлетворился этим объяснением.
— У Охальника трясутся поджилки, — сказал парень, — потому-то он и хочет для собственного спокойствия превратить это чудо в простую сеялку или молотилку. Надеюсь, ты не торопишься продавать ее?
— Нет, — признался Эдуар.
— А если не найдется достойного клиента, ты решил сохранить машину для себя, верно?
Эдуар улыбнулся.
— Так я и думал! — торжествовал подмастерье. — Такое сокровище не продают, чтобы накормить детишек. А здесь Жюли хорошо. Не стоит только много ездить на ней — может, поблизости, чтобы размяться.
— Да, — сказал Эдуар, — я лишь поменяю номера мотора и шасси.
— Даже этого можно не делать! Тысячи тачек воруют каждый день, полиция не в состоянии уследить за всеми, а страховые компании лишь повысили свои тарифы. Да через две недели все и думать забудут о Жюли!
Мужчины вернулись в мастерскую. Полдень уже прошел, и Банан заявил, что должен отправиться в больницу проведать сестренку. Эдуар решил присоединиться к нему, и они уехали на «Хонде-500», принадлежащем молодому арабу.
После откровений Рашель Эдуар ощущал себя не в своей тарелке. Он все время представлял себя малышом, запертым вместе с матерью в тюрьме, трудно переносившим близкое соседство с другой женщиной и ее дочкой. Ему хотелось разыскать эту девочку, просто так, чтобы посмотреть на нее, увидеть, что с ней сделала жизнь. Эдуар отчаянно рылся в детских воспоминаниях, временами выуживая оттуда какие-то сюжеты. Так, он «видел» вывешенное для просушки белье в центре комнаты, как он путается в этих тряпках, преследует кого-то. Но, наверное, то была всего лишь игра воображения. И все же Бланвен до сих пор чувствовал на своем лице шлепки влажных тряпок. А еще запах шоколада. Должно быть, матери скармливали своему потомству шоколад. Какое же странное существование вели они в этом тесном пространстве! Когда-нибудь надо будет расспросить Розину обо всем.
Мотоцикл Банана с ревом несся по пригородам. Эдуару нравились скорость, ветер, бивший в лицо, — он наслаждался этим.
В коридоре Банан предупредил Бланвена:
— Не обращай внимания, если Наджиба пошлет тебя куда подальше; с тех пор, как она пришла в сознание, она только меня терпит. А старики и мой брат даже не осмеливаются навещать ее: она орет на них и даже бросила чашку с настойкой!
Из реанимации девушку перевели в четырехместную палату, где она занимала ближайшую к двери койку. Эдуар не видел Наджибу несколько дней и нашел, что она очень изменилась: лицо осунулось, громадные глаза горели; казалось, с девушки сошел весь налет цивилизации, и она вернулась в первобытное состояние.
Грубая больничная рубаха доходила Наджибе до самого горла, но сзади не застегивалась, и спина оставалась голой.
Девушка криво сидела на кровати, неудобно прислонившись к двум подушкам. Шнур звонка вызова медсестры болтался возле ее лба.
— Здравствуй, Наджи, — сказал Эдуар, подойдя поближе.
Его поразило то, как сразу изменилось ее лицо: взгляд смягчился, на бледных губах появилось подобие счастливой улыбки.
— Я ждала тебя, — прошептала девушка.
И снова Эдуар удивился, ведь она никогда не обращалась к нему на «ты». Он нагнулся для целомудренного поцелуя в щеку, но Наджиба нашла его губы и приникла к ним в страстном поцелуе. Ее дыхание было терпким, Эдуару оно показалось неприятным, но он пересилил себя.
— Все хорошо! — неловко сказал Бланвен. — Очень хорошо.
Он не нашел других слов и чувствовал себя глупо. Озадаченный Банан держался в стороне, не осмеливаясь вмешаться.
— Я ждала тебя, — повторила Наджиба. — Почему ты не приходил?
— Я приходил, но ты была еще без сознания.
— Я ничего не помню.
— Так всегда бывает, когда задета голова. Мало-помалу все придет в норму.
— Поцелуй меня еще раз!
Смущенный, Эдуар заколебался и посмотрел на Банана. Тот улыбался, изобразив на своем лице поздравления и победно выставив большой палец. Эдуар нагнулся над девушкой, и они поцеловались, поцелуй вышел как у настоящих влюбленных: нескончаемо долгий, их языки касались друг друга. В этот раз дурное дыхание изо рта девушки чувствовалось еще сильнее.
— Почему ты так целуешь меня? — спросил Эдуар.
— Потому что я твоя жена!
Своей маленькой ручкой Наджиба расстегнула верхнюю пуговицу на рубашке Эдуара и тронула его волосатую грудь.
— Как же ты силен! — пролепетала девушка. Подтянувшись на кровати, она позвала тяжело больную старуху, лежавшую на соседней кровати.
— Мадам Орион!
Старуха повернула к ней мученическое лицо.
— Позвольте представить вам моего мужа! — заявила Наджиба.
В открытом рту старухи не было вставной челюсти; она безразлично кивнула и снова принялась созерцать потолок, очевидно, читая на нем последние предзнаменования своей жизни.
В движении рубаха Наджибы смялась, обнажив грудь, часть живота и ягодицу.
— Ты оголилась, — сказал Эдуар.
Он поправил ей рубаху, затем одеяло, подумав, что, наверное, действует, будто настоящий муж.
На столе недоеденный йогурт соседствовал с чашкой компота.
