Из дверей прибанника показалась Любава. Она вытерла руки. Потом повесила утирку на бельевую веревку. Поправила поясок на сарафане. Пригладила растрепавшиеся волосы. Подошла. Смерила меня взглядом. Хитро так посмотрела.
— Ну, — сказала она собаке, — как тебе, Гавча, жених?
Собака приподняла изорванное ухо, точно прислушиваясь к чему-то, и, повернувшись на спину, подставила лохматое пузо. Чеши, мол.
Любава присела на корточки. Почесала собаку. Еще раз взглянула на меня. А потом сказала Гавче:
— Вот и мне кажется, что зеленый он больно. Еще небось и женилка не выросла.
И рассмеялась.
Кровь бросилась мне в лицо.
Болью застучала в висках.
Потемнело в глазах.
— Ну, чего ты? Чего? — услышал я голос Любавы. — Эка разошелся. Успокойся.
— Все уже, — ответил я. — Прошло.
— Не знала я, что ты такой, — положила она свою горячую ладошку мне на лоб.
— В порядке я, — убрал ее руку.
— Ну, как знаешь, — надула она губы и повернулась, чтоб уйти.
И тут Гавча вскочила на ноги и с лаем бросилась в лес.
— Выходит, не прошли мимо гости, — с тревогой сказала Любава.
И точно. Под громкий собачий лай на опушке показались всадники. Их было человек двадцать. Не поляне и не варяги. Русь разноплеменная. Уж больно пестро было их снаряжение. И плащи разные, и доспехи вразброд. Кто в кольчуге, кто в кожаной рубахе, а кто и вовсе в дерюге. И сбруя на конях разная. У кого-то ременная, а у кого и из простого вервья вязанная.
Впереди этой ватаги ехали трое.
Левый всадник был молод. Видно было, что он редко ездит верхом. Словно мешок, болтался в седле. Знать, привык он больше на своих двоих или на драккаре по этой земле передвигаться.
Правый был средних лет. Усы, завитые в косы по варяжскому обычаю, болтались в такт конскому шагу. Был он угрюм и сосредоточен. Точно думал свою варяжскую великую думу, да додумать никак не мог.
Третий, тот, что посередке, ехал чуть впереди остальных и сидел на коне как влитой. У него усы хоть и коротки были, зато в цепком взгляде, в крепкой руке, лежащей на большом навершии меча, в самой его посадке читались сила и властность.
Эти трое были точно не из руси. И сбруя справная, и кони сытые. Резво идут. Только плащи серые по ветру вьются.
А Гавча возле них кружится. Лаем заходится. Норовит коня переднего за бабку хватануть.
— Отстань, рваная! — крикнул один из троицы. Плетью махнул, да не попал по собаке. А та еще пуще завелась.
— Ой, дяденьки! — закричала Любава. — Собачку не забижайте!
Она подбежала ко мне, шепнула:
— Посиди пока, княже, — и надавила ногтем мне где-то за ухом.
Ржавой иглой боль пронзила тело. И отступила мгновенно. Я даже вскрикнуть не успел. Да и не смог бы я вскрикнуть. Даже если бы захотел. Одеревенели мои руки. И ноги тоже одеревенели. Словно чурбан бездумный я над телом своим владение потерял. Сижу колодой. И вижу все, и слышу все, а ни двинуться, ни сказать ничего не могу.
— Так лучше будет, — сказала Любава. — И что б ни увидел и ни услышал— не удивляйся.
Я на нее посмотрел и поразился. Так она в лице переменилась. Глаз правый косить начал. Нижняя губа оттопырилась. Вот-вот слюна изо рта побежит. Ни дать ни взять — дура дурой.
— Убери свою горлодерку! — крикнул кто-то из всадников.
— Сейчас, дяденька! — Смешно прихрамывая, Любава поковыляла им навстречу. — Гавча, пошла! Пошла!
Собака сразу перестала лаять. Остановилась и недоуменно посмотрела на хозяйку.
— Пошла! — повторила Любава.
И Гавча, словно поняв, чего от нее хотят, бросилась в лес.
— Ох и красивые коняшки у вас, — между тем продолжала Любава. — А покатайте, дяденьки.
А сама конникам наперерез. Чуть ли не под самые копыта.
— Отстань, убогая! — замахнулся на нее плетью молодой сероплащник.
Но другой, видимо главный среди этой троицы, да и всей ватаги предводитель, остановил его.
— Не надо, Олаф, — сказал он строго. — Оставь ее.
— А чего она под коня-то лезет? — крикнул Олаф, но плеть опустил.
А Любава точно того и ждала. Под конскую морду поднырнула и коню в ноздрю дунула. Взвился конь. На дыбы поднялся. Олаф в седле не удержался. Перекутырнулся через конский круп да на землю грохнулся.
Громким хохотом отметила ватага падение молодого варяга.
— Сильна девка, — натянул повод предводитель.
— А чего он плеткой меня побить хотел? — захныкала Любава. — Я ж к нему с радостью, а он… — и ну давай в голос реветь.
А Олаф с земли поднялся и на нее с кулачищами. Обидно ему быть посмешищем перед своими. Только Любава его дожидаться не стала. Прошмыгнула под пузом вожакова коня. К сапогу вожакову щекой прижалась: — Защити, дяденька!