— Они хороши против малых отрядов. А большое войско все равно не скроешь. Князь Владимир не сумеет собрать достаточно сил, чтобы дать нам отпор. К тому же, как сообщили ромеи, сейчас, как никогда, удачное время! Из Киева уехали почти все великие герои. Защищать город некому.
Отрок с сомнением покачал головой:
— На князя Вольдемара это не похоже. Он всегда большую часть богатырей держит при себе.
— Здесь постарались ромеи, — сказал Узун горячо. — Кого посулами, кого жаждой подвигов, кого… кого как-то иначе, нам неведомо, но всех героев удалили из города! Остались только могучие силой Зарей Красный и великан Кышатич, но что двое героев против нашего объединенного войска? Мы возьмем Киев, сожжем дотла, как и все города тех земель! Мужчин убьем, а женщин и детей уведем в полон. Всю Русь превратим в ровное поле, вольную Степь, пастбище для наших коней!
Он говорил все громче, на желтых впалых щеках выступили красные пятна, а глаза загорелись. Ковыль и даже Отрок слушали зачарованно. Ковыль перестал жевать заморские яства.
— Возродить величие, — повторил Отрок мечтательно. На миг глаза затуманились, сказал проникновенно: — О чем еще так мечтали долгими зимними ночами?.. Что ж, честь вам и слава.
Его украшенные драгоценными перстнями пальцы небрежно отщипывали роскошные ягоды, ловко бросали в рот. Пухлые губы двигались, виноградные косточки ухитрялся выплевывать, в то время как Узун глотал даже абрикосовые — выбрасывать такие ценности?
Ковыль повозился на месте, было видно, как ему трудно говорить слова, которые и самому теперь кажутся пустыми, как чешуйки от чечевицы.
— Отрок… Нас послали старейшины рода. Тебя просят вернуться в родную Степь.
Отрок отшатнулся, виноградина остановилась у губ. Мгновение смотрел вытаращенными глазами, затем виноградина исчезла во рту. Отрок закашлялся, побагровел, глаза полезли на лоб. Узун с готовностью постучал бывшего степняка по спине, виноградина вылетела, как камешек из пращи, покатилась по роскошному ковру.
— Ч-ч-что? — переспросил Отрок. — Что?
— Просят вернуться, — повторил Ковыль убито.
— К-к-кто просит?
— Старейшины, — повторил Ковыль снова. — Самые знатные люди.
Отрок отдышался, но лицо осталось багровым. Грудь вздымалась, как волны моря в прибой.
— Старейшины, — повторил он. Голос его задрожал от старой ненависти. — Это те, которые меня изгнали? Которые требовали казни?
Ковыль и Узун молчали, потупив головы. Ковыль сказал тихо, униженно:
— Времена меняются. Теперь они готовы тебя простить… во многом.
Отрок вспыхнул, все ожидали крика, бешеного гнева, но правитель совладал с собой, а голос его прозвучал негромко, только в нем было доверху горечи:
— Простить?.. Да еще и не полностью? А знают ли, что не готов их простить я? Что я все помню?.. И позор изгнания, и слова, которые выкрикивали вслед?.. А здесь я — настоящий правитель. Которого чтят, которого слушают не из-за его острого меча, а потому что… потому что уважают! Идите и скажите… Нет, не надо говорить ничего из того, что говорил я. Просто расскажите, что видели. Какой город. Каков здесь народ. Какой у меня дворец и какие слуги. Просто расскажите! У меня не будет более сладкой мести.
Ковыль и Узун опустили головы. Ковыль сказал тихо:
— Мы все скажем, как ты велишь. Но… Отрок, умоляю тебя! Ты должен вернуться!
Отрок прошипел, лицо нервно дергалось:
— Почему? Скажи мне почему, или прикажу казнить тебя!
— Ты нужен нам!
— Что значит — нужен?
— Мы все поставили на кон. Если потеряем — потеряем все… Владимир разгромит наше войско. И тогда ворвется на наших плечах в нашу Степь!.. Но ты именно тот камешек, о который споткнется князь русов. Ты необходим Степи, а не тому или другому роду! Ты необходим, хан Отрок.
Он процедил сквозь сжатые зубы:
— Я давно уже не хан.
— Но ты Отрок…
— Я король Отрок, — ответил он.
— Отрок, ради всех родов и племен Степи!
— Они отреклись от меня.
— Ради наших детей и наших женщин!
— Это ваши дети, — напомнил он жестко, — и ваши женщины.
— Но они были и твоими!
— Теперь у меня эти дети, — сказал он твердо, — и эти женщины… мои. Я их взялся растить и защищать.
Ковыль продолжать умолять, в глазах были страх и отчаяние. Лицо Отрока становилось все жестче. Не сводя с них упорного взгляда, он протянул руку к столу. Ковыль и Узун обреченно смотрели, как усеянные драгоценными перстнями пальцы ухватили серебряный колокольчик. С неподвижным лицом, словно в маске, потряс колокольчиком. По залу разлился мелодичный звон.
Из потайных дверей мгновенно ворвались четверо огромных стражей. Лица горели решимостью уничтожить любого, кто посмеет вызвать неудовольствие их обожаемого правителя.
Отрок кивнул в сторону застывших степняков:
— Вывести за пределы дворца. Утром выставить за городские врата. Дать по медной монете, как подаем нищим.
Их схватили, ноги оторвались от пола, бегом пронесли к выходу. Ковыль и Узун обреченно болтались в их руках, как старые мешки со свалявшейся шерстью. Внезапно Узун закричал:
— Отрок! Ты прав, ты прав!.. Мы уходим. Но позволь тебе… подарок… которого не смогут никакие короли…
