Утро было пасмурное, не то, что вчера. Когда вышли после многочасовой службы наружу, в лицо ударил холодный ветер со снежной крупой, показалось очень зябко после влажной духоты собора. Хотелось домой, посидеть у тёплой печки, похлебать горячих щей. Но задержались посмотреть, как тронутся в поход гвардейские полки.
Трубачи старательно дули в трубы, а трубы-то, поди, ледяные – жуть. Звуки у них выходили с хрипом да с сипом. Господи, бедные, сколько их на холоду держали – лица у солдат посинелые, скукоженные. Над строем заколыхались освящённые знамёна с вышитыми надписями: «За имя Иисуса Христа и Христианство», «Сим знаменем победиши».
Царь набрал холодного воздуха и крикнул, что есть мочи:
– Полки в поход! С Богом, ребятушки!
Двинулись. Притоптывали на ходу, прихлопывали, растирали уши, хлопали друг друга по спинам, изо всех сил старались разогнать по жилам стылую кровь.
– Эх, сердешные! А у турок-то, сказывают, и зимы нет, – сказал кто-то рядом.
Впереди рядов становились выскакивавшие из церкви офицеры. Девы увидели своих знакомцев – Шереметева и Шорникова – улыбавшихся им из строя.
– Ой, они уже уходят, – огорчённо протянула Нина.
– Нет, – успокоила её уже разузнавшая всё Варенька, – Это они только для смотра перед царём, а после вернутся. Ещё прощальный бал для господ офицеров будет, а потом они вдогон войску отправятся. Солдаты ведь пешком, а офицеры на конях, быстро и догонят.
– Да, дорога дальняя, – тихо сказала Мария.
После молебна давали большой обед в Преображенском. Народу было много, много поднимали тостов: и за победу над бусурманом, и за веру христианскую, и за здравие государя, потом пошли здравицы поимённые. В конце гости уже разбрелись по зале – кто шёл чокаться, кто обнимал приятеля, изъявляя дружбу, а кто просто бродил, расстегнув камзол и стараясь придти в себя после выпитого.
В этой неразберихе Мария потянула Вареньку во двор – продышаться от духоты свечей и табачного дыма, облаком висевшего в воздухе. Нину тоже хотели позвать, но она была вся в увлечении от беседы с молодцеватым гвардейцем.
Вышли на крыльцо. Пурга, что мела весь день, утихла, и небо обсыпали звёзды. Морозный воздух был вкусным, дышалось легко. Снег блестел в лунном свете. Такая тишина стояла, что они вздрогнули, когда сзади раздался голос:
– Вот вы где. Не замёрзнете?
Это был царь, краснолицый, улыбающийся, в расстёгнутом мундире.
– Подышать вышли, ваше величество.
– Ну подышите, подышите… Слышь-ка, княжна Голицына, мне Андрюха Макаров сказывал, как ты меня вчера выхаживала. Это как у тебя получилось?
– У нас в деревне знахарка есть. Она руками может хворь снимать.
– Это как – руками?
– Я не знаю как. Надо руками почувствовать, где болит и забрать.
– Ничего не понимаю, что забрать?
– Это нельзя понять. Голландский доктор, что у нас жил, говорил, что это шарлатанство, что против науки, что это дикость наша. Но ведь помогает.
– Помогает…
Пётр пристально смотрел ей в лицо, будто заново разглядывал.
– Глаза у тебя… Ты, часом, не колдунья?
Мария хотела было засмеяться, но взгляд царя был слишком тяжёл для смеха.
– Что вы, Пётр Алексеич, колдуньями к старости становятся, а мне ещё семнадцати нет.
– Семнадцати нет, – повторил Пётр и вдруг подхватил Марию под руку, почти поднял и быстро пошёл по дорожке к флигелю. Только Вареньке быстро сказал через плечо:
– Подожди здесь, мы скоро.
В один миг долетели они до флигеля, проскочили крыльцо и сени, только в передней остановился Пётр. Повернул к себе Марию, снова вгляделся в слабом свете единственной свечи в её лицо. Потом вдруг наклонился и… О, ужас! Мария почувствовала на своём лице его мокрые губы, мерзко пахнущие вином, табаком и ещё чем-то вроде тухлой рыбы.
Она изо всех сил упиралась ладонями в его грудь и изгибалась, стараясь увернуться от его прикосновений. Но это вызывало у Петра лишь довольное воркование:
– Поборись, поборись, покажи свою силу. Сладкая моя, ох, какая ты сладкая…
Тогда Мария внезапно опустила руки, и Пётр довольный прижал её к себе. Потом зарылся носом в её волосы, а руки его начали искать застёжки платья. И тут Мария резко присела, выскользнула из его объятий и отскочила к окну.
– Ты чего? – голос у него удивлённый и даже – обиженный.
– Ваше величество, побойтесь Бога!
– Маша, при чём здесь Бог, это дело человечье.
– За что вы честь мою, жизнь мою погубить хотите?
– Тю, сдурела девка! Какая же честь больше, чем у царя в руках побывать? Да после меня тебя любой с радостью возьмёт.
Тем временем Мария ощупывала за спиной рамы. Нет, не открыть, на зиму наглухо заделано!
– Ваше величество, я закричу!
– Кричи, кричи, кто тебя тут слушать будет. Царь я, ясно тебе? Царь! И на всё моя царская воля. Ну, не дури, иди ко мне.
Пётр подходил к ней, надвигался неотвратимо. Мария обернула руку краем платья, зажмурилась и изо всех сил ударила по стеклу. Звон, холодный ветер. Пётр остановился.
Мария сказала спокойно и решительно:
– Я в окно выскочу.
Пётр развеселился.
– Сколько лет на свете живу, но чтоб от меня в окна скакали – первый раз. Пойми ты, глупая, всё равно ты от меня никуда не денешься.
