– Но я умру от жажды, – Пётр скроил жалобную гримасу, – паду у ваших ног, – он сделал падающее движение и продвинулся внутрь на два шага.
Катерина поспешила к нему навстречу с чашей.
– Нате, выпейте, батюшка.
Пётр одной рукой принял чашу, а другой обнял Катерину. Выпил одним махом.
– Ох, хорошо! А на закуску дозвольте цветочек ваш понюхать.
Он склонился к лилии на её плече.
– О-о, это ещё лучше.
– Ну, подите, Пётр Алексеич, мы скоро облачимся.
– Нет, постойте. А спутникам моим освежиться? Они ведь там изнывают.
Царь подхватил корзину и начал наполнять её бутылками, кувшинами и кой какими закусками.
– Вот, полагаю, хватит им. А кто же отнесёт? Я не могу, совсем обессилел.
Он будто в изнеможении откинулся на скамье.
– Что, никто не отнесёт? Придётся тогда сюда позвать.
Мария вышла из дальнего угла, где сгрудились девы.
– Ну, прямо театр, да и только. Давайте корзину вашу.
Пётр довольно загоготал:
– О! Это по-нашему, молодец, Маша.
Но ходить к лодке Мария не стала. Она взяла верёвку, которой связывали слуги поклажу, когда несли припасы сюда, привязала к корзине и, выбрав место, где перила нависали над водой, принялась спускать корзину.
– Ишь, хитрая какая, – восхищённо протянул царь. – Дай, помогу, тяжёлая, не урони. Сдаётся мне, княжна Голицына, что ты из любого болота сухой вылезешь.
Снизу закричали:
– Мимо! В воду идёт!
– Так вы ловите, – зычно ответил Пётр, – руки-то вам на что?
Так и не ушёл этот охальник. Уселся закусывать и их усадил в одних рубахах. Глядел на них хитрыми глазами и похохатывал:
– Так-то вы пригляднее, мадамы. Не всё в робах и корсетах, иногда и на свободе хорошо. Эх, жаль, водочки нет у вас.
– Так мы ж не знали, батюшка, что вы к нам пожалуете, – оправдывалась Катерина.
Обратно поплыли все вместе. Дамы рады были этой оказии – не идти пешком. Царь посмеивался:
– А если б мы не подоспели, вам бы до вечера шагать пришлось. Да, слабы вы на ноги, сударыни. Как при армии будете, уж не знаю.
За дам вступился отец Феофан:
– Мню, государь, если придётся, спутницы ваши все невзгоды преодолеть сумеют. Много примеров есть, как женщины даже выносливее мужчин оказывались.
– Это верно, – согласился Пётр, – баба, она как кошка живуча.
– Не соглашусь, государь. Телесная крепость на духовной силе зиждется, коя у кошки отсутствует.
– А разве у бабы душа есть? – дразнил святого отца Пётр.
Тот перестал спорить, перевёл разговор на шахматы, которыми царь увлекался весьма и каждый день давал баталии за доской кому-нибудь из приближённых.
Мария, сидя укромно за парусом, разглядывала Феофана. Он прибыл к царской свите недавно, уже в Яворове, на замену старенького отца Лаврентия, занемогшего в дороге. Был этот Феофан не просто священник, а монах. Говорили, что он весьма учён, изрядно знал не только богословие, но и языки, даже в светской науке был просвещён. Был он тонок ликом и сух телом. Уж он-то, наверное, не затруднился бы обойти вокруг озера. Говорили, будто он всю Европу пешком прошёл, во всех знаменитых университетах лекции слушал.
До Марии доносились только обрывки разговора – мешал хлопающий парус, и она пересела поближе.
– Слепая вера ведёт к фанатизму, – говорил инок, – и средство против этого есть разум.
– Но без прочной веры разрушаются самые основы государства. Установленное деление людей по сословиям и признание верховной власти зиждется на вере во Всевышнего, – то ли возражал, то ли соглашался царь.
И инок отвечал ему также согласно, но как бы в виде спора:
– Для прочности веры нельзя требовать от человека отказа от рассуждения.
Мари не выдержала:
– Отче, я мало знаю, но мне кажется, веру нельзя обосновать рационально, иначе она была бы не верой, а наукой.
Лицо Феофана приняло такое выражение, будто перед ним заговорила высунувшаяся из воды рыба.
Царь захохотал.
– Что, Феофане? Ты говорил, у бабы душа есть, так вот тебе!
После молчания инок с запинкою проговорил:
– Мадемуазель, вы слишком резко ставите вопрос. Это очень сложно, и здесь много тонкостей. Многие богословские труды посвящены противоречию между верой и разумом, и в такой прямой форме на него никто ещё не дал ответ. Может быть, это и невозможно.
– Ясно? – Пётр вытянул длинную руку, пытаясь дотянуться до носа любопытной боярышни. – То бишь, знай сверчок свой шесток.
– Ну почему же? – инок задумчиво смотрел на Марию. – Если вопрос неразрешим, это не значит, что он не может быть обсуждаем. Если княжна пожелает, я охотно представлю ей мои скромные знания о путях исканий в этом направлении.
Мария закивала, но ей не дал сказать Пётр.
– Она-то пожелает, да ты осторожней, Феофане. Это ведь не девка, а бес в юбке. Кавалеров пленяет так, что они, себя не помня, бегать за ней начинают и всякие сумасбродства творить.
Инок усмехнулся, глядя на насупившуюся Марию.
– Ну, я не кавалер, и сумасбродств от меня ждать не приходится.
Но Пётр не унимался и весь остаток пути дразнил Марию её ночными приключениями в имении Олизаров, чем привёл её в тихое бешенство.
– Маш, а ведь он же ревнует, – шепнула ей Варенька, когда шли от причала к замку.
– Кто ревнует, царь? Да ты что!
