Моя жизнь в институте потекла ровно и гладко. Девочки полюбили меня все, за исключением Крошки. Она дулась на меня за мои нередкие успехи по научным предметам и за то исключительное внимание, которое оказывал мне теперь класс. Ещё Маня Иванова невзлюбила меня потому только, что была подругой Крошки. Остальные девочки горячо привязались ко мне. Равнодушной оставалась разве только апатичная Рен – самая большая и самая ленивая изо всех седьмушек.
Теперь моё слово получило огромное значение в классе. «Княжна Нина не соврёт», – говорили девочки и верили мне во всём, как говорится, с закрытыми глазами.
Мне была приятна их любовь, но ещё приятнее их уважение.
«Радость-папа, – писала я, между прочим, в далекий Гори, – благодарю тебя за то, что ты выучил меня никогда не лгать и ничего не бояться…»
И я рассказала ему в письме всё, что со мною произошло.
Как удивился, должно быть, мой папа, получив такое письмо от своей джанночки, – удивился и… обрадовался.
Классные дамы – не только милая, снисходительная и добродушная Геринг, но и строгая, взыскательная Арно, – относились ко мне исключительно хорошо.
– Вот ученица, на которую можно положиться вполне, – говорила последняя и в первый же месяц моего пребывания в институте занесла меня на красную доску.
Я не понимала, чем я заслужила подобное расположение. Я делала только то, что диктовало мне моё сердце. «Разве не обязанность каждого человека говорить правду и поступать правильно и честно?» – думала я.
Ложь была мне противна во всех её видах, и я избегала её даже в пустяках. Как-то раз мы плохо выучили стихотворение немецкому учителю, и в этот день журнал наш украсился не одним десятком двоек и пятерок. Даже у меня, у Крошки и Додо – лучших учениц класса – красовались нежелательные семёрки за ответ.
– Schande[64]! – сердито, уходя из класса, бросил нам вместо прощального приветствия рассерженный немец.
Пристыжённые, сошли мы в столовую к обеду и ещё больше смутились, увидя там maman в обществе нашего почетного опекуна и министра народного просвещения. Последнего мы дружно боготворили со всею силою нашей детской привязанности.
Небольшой, очень полный, с седыми кудрями, с большим горбатым носом и добродушными глазами – он одним своим появлением вносил луч радости в институтские стены. И любил же он детей на редкость, особенно маленьких седьмушек, к которым питал особенную нежность.
– Уж вы меня простите, – обратился он к старшим, у которых было уселся за столом, чтобы разделить с ними скудный институтский завтрак, – а только вон мои «моськи» идут! (Маленьких воспитанниц он почему-то всегда называл «моськами».) – И, спеша и переваливаясь, он опередил нас и, встав в первой паре между Валей Лер и Крошкой, прошёл так через всю столовую к нашему великому восторгу.
– Что ж вы на урок к нам не заходите, Иван Петрович? – бойко выскочила вперёд Бельская.
– Некогда было, мосенька, – отечески тронув её за подбородок, ответил министр. – А какой урок был?
– Немецкий.
– Ну и что же?.. Нулей, поди, не оберёшься в журнале?
– Вот уж нет, – даже оскорбилась подобным замечанием Кира Дергунова, получившая как раз единицу в этот урок.
– Так ли? – забавно недоверчиво подмигнул шутивший министр.
– Вот уж верно. Я десять получила.
– Ну? – протянул он, высоко подняв брови. – Молодец, мосенька! А ты? – обратился он к Запольской.
– Двенадцать, Иван Петрович, – не сморгнув, соврала та.
– А ты, Крошка? – зная все наши не только имена, но и прозвища, продолжал опрашивать он.
– Тоже двенадцать, – солгала Маркова и даже побледнела немножко.
– Ну, это куда ни шло… хорошая ученица, а вот что Белка-разбойник и Кирюша отличаются – не сказка ли, мосенька, из тысячи и одной ночи? А?
– Нет, нет, правда, Иван Петрович, – запищали девочки хором, – сущая правда.
И к кому бы ни обращался с вопросом наш любимец, – отметки выходили на редкость отличными.
– Счастлив же должен быть сегодня Herr Hallbeck, – произнёс он не то насмешливо, не то задумчиво.
– Ну, а ты, принцесса Горийская (меня так прозвали институтки), тоже, поди, двенадцать получила? – неожиданно обратился ко мне министр.
Словно что ущипнуло меня за сердце, и оно забилось быстро, быстро.
– Нет, Иван Петрович, – твёрдо произнесла я, – я получила сегодня семёрку.
– Вот тебе раз! – произнёс, разведя руками, он и скорчил такую потешную гримасу, что весь стол дружно прыснул со смеха, несмотря на неловкость и смущение.
– А ведь я знал, что эта не солжёт, – снова уже серьёзно проговорил Иван Петрович, обращаясь ко всем вместе и ни к кому в особенности. – Не солжёт, – повторил он задумчиво и, подняв пальцами мой подбородок, добавил ласково: – Такие глаза лгать не могут, не умеют… Правдивые глаза! Чистые по мысли! Спасибо, княжна, спасибо, принцесса Горийская, что не надула старого друга!
И прежде чем я опомнилась, старик поцеловал меня в лоб и отошёл к прежнему месту за столом первоклассниц.
– Ниночка, зачем ты нас не поддержала, – капризно-недовольно протянула Додо, не желавшая падать со своей высоты классной парфетки во мнении любимого начальства.
– Да, да, зачем, Нина? – подхватили девочки.
