Воды времени, что разошлись когда-то, утекая из родника, и так долго текли своими путями, сходились. И скоро сольются в одну реку.
Запах крови уходил, на его место шел, щекоча ноздри, требовательный аромат жареного мяса. И из памяти поднимался, перемешиваясь с ним - другой, резкий, сплетенный с запахами специй и трав. Так жарили баранов на свадьбе, что была когда-то, десять лет назад, в этом же доме, с открытым небу каменным двориком, украшенном ребристыми колоннами. И этот запах мешался с множеством других: сладкие - благовоний, хмельной - вина, кисловатый - пива, скачущие запахи охапок цветов, невнятные ползущие - косметических притираний и бальзамов. Так много для чуткого носа девочки, привыкшего к ветрам степи...
31
Свадьба продолжалась.
Сюда в покои доносился ее шум. Хаидэ увели, как только солнце начало клониться к закату - готовиться к ночи. Теренций остался с гостями, отпускавшими вслед невесте соленые шуточки. Смеялся, пил, обнимал счастливого и пьяного Флавия. Хаидэ не все из сказанного понимала, но достаточно, чтобы уши у нее запылали.
Ее привели в купальню, в третий раз за сегодняшний день. Сняли роскошные одежды - тоже три раза меняла сегодня. Рабыни, переговариваясь на непонятном языке, снова искупали ее в мраморном бассейне.
Нуба ждал снаружи.
Хаидэ вспомнила, как скривился Теренций, увидев черного раба.
- У моей невесты хороший вкус, - сказал, ползая глазами по мускулистому телу, - надеюсь, он выхолощен? Проверьте. Если нет, отведите на конюшню, пусть там займутся.
Несколько рабов кинулись к Нубе, пытаясь развязать повязку.
- Что они хотят, Флавий? - испугалась девочка.
- Ничего страшного, княжна. Проверят, есть ли член. Если есть - отсекут. Тогда он сможет ночевать в твоей спальне на полу.
- Нуба, - велела Хаидэ, - стой смирно, не калечь никого. Помни, это и мои люди теперь. И - сними повязку.
- Ого! - поднял брови Теренций, - жаль холостить такого жеребца!
Хаидэ подошла, таща за руку Флавия, подняла лицо:
- Послушай меня, высокочтимый Теренций. Нуба - мой раб. А я - не твоя рабыня! Никто не дотронется до него. Флавий, я верно говорю? Понятно для князя? А если с ним что-нибудь случится, я заколюсь или отравлюсь. Ты сам объяснишь Торзе, что за беда произошла с его любимой дочерью. И с моей смертью твои интересы и интересы Зубов Дракона разойдутся.
- Флавий! - утомленно воззвал жених, - ты чем в степях два года занимался, негодник! Привез маленькое чудовище с замашками тирана. Ну, да ладно, невеста. Ты юна, но - права. Твой раб, делай, что хочешь. А ты не седлала его, чтоб скакать ночами? В степной темноте перепутать двух черных жеребцов несложно!
Хаидэ нахмурилась, пытаясь понять скрытый смысл знакомых ей слов.
- О, дикая юность, - вздохнул Теренций, забавляясь, - тем приятнее будет тебя объездить, ах, прости, обучить и просветить. Сначала ты торжественно и официально подаришь Греции свою степную невинность. Все будет довольно скучно. А попозже - займемся.
Хаидэ опустила глаза, злорадно вспомнив о своей невинности. Что он сделает, когда узнает? Она не боится. Пусть делает, что хочет. А если совсем уж страшное захочет сделать, она заберет Нубу и убежит. Или - прыгнет в окно. Вон, какой высокий дом - три комнаты одна на одну поставлены.
...Приведя с пира, рабыни завернули уставшую, помытую горячей водой девочку в нежную ткань, отвели к мраморной лежанке. Уложив на толстое покрывало, растерли мягкими звериными шкурками кожу. Поднимая одну за другой руки, снова выскоблили подмышки. Хаидэ лежала, мрачно глядя в потолок, на котором мозаика - голые женщины и мужчины. Одна из рабынь шепнула что-то другой и обе прыснули, сразу же став серьезными. Но кусали губы и щурили смеющиеся глаза. Хаидэ напряглась, вырвала руку из цепкой ладони смуглой женщины, села, натягивая край покрывала на живот. А та прикрикнула, стаскивая покрывало. Заговорила, мешая слова разных языков и показывая пальцем на волосы внизу живота. В другой наизготовку держала сверкающее мокрое лезвие. Девочка свела ноги и, крепко прижимая к животу покрывало, ощерилась, как зверек. Смуглая, каркнув, пожала плечами, но лезвие убрала.
Где же Фития, думала девочка с тоской, сутулясь, пока рабыни натирали шею, лопатки и плечи сильно пахнущим маслом, от запаха которого у нее кружилась голова. Няньку не пустили в купальню, отправили куда-то в дом, раза два слышался ее голос. И она - не боится, покрикивает вон на кого-то, будто домой к себе вернулась. А сама Хаидэ от злой растерянности и усталости, проведя много часов в пиршественном зале, почти забыла греческую речь: редкие слова влетают в уши, понимаясь, а прочее, что болтают женщины быстро - звучит, как журавлиное курлыкание.
