Сотканный в лесу ковер, подарок Теки, висел в изголовье супружеской постели и Ахатта, замирая сердцем, вспомнила - в самой середине шестилучевой звезды сияла маленькая стрела наконечником вверх, и она удивлялась, разглядывая, почему раньше не заметила.
- Будет вашему щенчику год, нарисуется первая линия в оперении. На второй год - вторая. А пока - так. Просто стрела.
Расцепив руки, Тека уселась на корточки и заскребла раскрытое как розовый рот рыбье брюхо. Поодаль скулили и рычали собаки. Ахатта тоже села, подобрала ноги, укрывая их подолом шерстяной юбки. Попросила:
- Тека, не сердись. Почему ты сердишься? Скажи, что надо и я...
- Ничего не надо. Буду сердиться! Ты мне привяза, на голову мою, мне от тебя может быть опасность. Но ты посмотри на себя - длинная, тощая, руки-ноги как палки. Куда тебя? Э-э-э... - Тека махнула рукой, - пропадешь без меня. А еще мне обидно - я Косу обещала сыночека, и все пустая. А ты, р-раз и сделала своему дурному мужу подарок. Но я тебя простила уже. У меня есть дети, ладно. Кос подождет.
Из тяжелых туч солнце протянуло светлый столб, положило на свинец моря яркое пятно. Поодаль еще одно и еще. Все тучи вдруг продырявило светом и по щекам Ахатты поползли слезы. Она смотрела жадно, не отворачиваясь, словно пила глазами солнечный свет. У них будет сын! Ловкий, ее Исма, ее быстрый конь, любимый, получит подарок, настоящий. Теперь надо беречь себя, и еще нужны ткани для маленького, и сделать колыбельку, и много всего... На подол юбки шмякнулся кус рыбы, поблескивая чищеной мокрой кожей.
- Сваришь горячую похлебку, своему мужу. Сама не ешь, все равно выкинешь псам, жалко. Лучше вари кашу из ягод, да приходи, я тебе насыплю орехов.
Тека увязывала разделанную рыбу в тряпки, отшвыривая ногой остатки потрохов. Выполоскала в воде красные руки, шлепая ладонями по песку. И, беря сверток подмышку, сказала тихо:
- К следующей большой луне снова вас позовут. Когда у щенчика ручки окрепнут и он внутри в тебе будет хорошо держаться. Пойдешь в гору уже совсем другая, сильная, смотри, берегись там, и мужа своего береги. Тогда и дам смолы. Без того не ходи, поняла? Поняла Теку?
- Поняла, - Ахатта, подняв голову, смотрела, как та уходит, приземистая, широкобедрая, в бесформенном старом полушубке.
- Тека!
- Чего тебе еще? - женщина остановилась, досадливо оглядываясь.
- Ты мне сестра.
- И чего? - смотрела воинственно, перетаптываясь разбитыми сапогами, стянутыми поверх голенищ толстыми кожаными шнурами. Ахатта локтем оттолкнула нахальную собаку, сунувшую нос к рыбе на ее коленях:
- Просто, сестра.
- А-а-а, - Тека соображая, смягчилась:
- У меня не было сестры, только братья, дурные все, пьяницы и быки. Тойры и есть. Хорошо, сестра. Ты только думай иногда, а то вовсе глупая.
Вечером, когда усталый Ловкий хлебал горячий рыбный суп, Ахатта сидела на выметенном ковре и смотрела, как ест, провожая глазами каждое движения, следила, как раскрывается рот, шевелится короткая черная борода, по скулам бегут тени, когда жует. И уложив мужа спать, ушла прибраться и сложить посуду, чтоб утром спуститься к морю и вымыть. Копошилась тихонько, и только, когда Ловкий уснул, пришла и легла сама. Повыше устроив под головой подушку, вперила взгляд в арку, очерченную извилистой трещиной. Там, где раньше под ее взглядом сгущался серый туман, открывающий ход в сердце горы, мерцал в тусклом свете жирника равнодушный камень. Не зыбкий, просто камень, неотличимый от других стен пещеры. Закрывая усталые глаза, Ахатта сползла пониже, прижалась к спящему мужу и положила руку на свой живот. Она скажет ему позже. Пока нужно подумать обо всем, как обещала Теке, чтоб та не сердилась. ...Жрецам зачем-то нужно сберечь ее сына и потому их не пускают в сердце горы заниматься любовью на траве среди белых цветов с душным сладким запахом. Но скоро гора опять позовет их обоих. Нет, уже троих. И Ахатта не сможет противиться этому зову. Как не может и Ловкий. Ее сильный и ловкий Исма.
Она погладила живот, уплывая в сон. А хорошо бы суметь и не пойти. Не захотеть туда, где тяжелые пчелы ползают в желтой пыльце, внутри огромных цветов, а воздух напоен тягучей сладостью. Туда, где так просто войти в вечность и остаться в ней, мерно соединяя обнаженные тела... Так никто и никогда не предавался любви, только им дано это. Они избраны горой и разве можно противиться? Срок придет, Исма разбудит ее посреди ночи, и, обнаженная, укрытая по плечам черными, прекрасными волосами, она пойдет, плавно ставя сильные ноги, зная, - следом идет ее муж, чтобы на мягкой траве брать ее. А она возьмет его, наслаждаясь запахом, касаниями, дымкой пыльцы в рассеянном свете, нудным жужжанием пчел. И взглядами тех, кто, собравшись у дальней стены, следит за их любовью - шесть белых фигур, шесть пар жадных глаз, шесть знаков на коже под распахнутыми вырезами жреческих туник. Так низкие смотрят на своих богов... Пусть же смотрят жрецы на высокую Ахатту и ее высокого Исмаэла, совершающих молитву любви, какой не было никогда прежде.
