- Не меня? - горько усмехнулась Ахатта, - а лучше бы меня. Я убила Исму.
- Мед не спас бы его. Я думаю, жрец лгал тебе и в этом.
- Но я все равно отреклась от него! Неважно, что это ложь, я даже не попыталась!
- Не казни себя сейчас. Как ты спаслась, расскажи.
Ахатта огляделась. Сказала удивленно, Верно так звучали ее мысли о том, что случилось потом.
- Кос спас меня. Это было так... так непонятно! Исма уже горел, жрецы пели страшные тягучие песни, стучали по стенам колотушками. И мой костер занимался, летели искры, я задыхалась, приготовилась умереть, уже умерев от ужаса, думая о предстоящей мне страшной дороге. И они снова ворвались, на этот раз сами, распахнули все входы. Кос лез наверх, орал, сверкая зубами. Ими он и грыз узлы на моих руках. И ногах. Грубый тойр, он укусил меня за лодыжку, теперь навечно там останется шрам - самая малая память мне о прекрасном герое-тойре. Любящем выпить и женщин. Он тащил меня, кинув на плечо, а позади бежала Тека, стукалась животом о стены и честила его на все корки, на всякий случай, чтоб не лапал меня на бегу. Это она уговорила его вытащить меня из огня. И он послушал свою умелицу!
- Пусть паучихи Арахны ткут им самые мягкие покрывала, сплошь из золота и серебра, - тихо сказала Хаидэ, захваченная картиной побега.
- Пусть, - согласилась Ахатта, - я брыкалась и проклинала его, кричала, что там остался мой сын. Но его унесли в сердце горы, в дальние подземелья, как только тойры ворвались в пещеру с пчелами. И Тека, поспешая следом, кричала на меня, обещая, они найдут мальчика, главное, чтоб я спаслась сама.
Они не могли укрывать меня долго. Их была всего крошечная горстка, Кос, его братья и кумовья - первые мужья его вторых жен, я запуталась, когда они, быстро обряжая меня в мужские одежды, называя имена и родство, совали флягу с вином и сверток с вяленой рыбой. А потом, протащив узкими переходами на дикий склон горы, вытолкнули в лес. Старший брат первого мужа второй жены Коса провел меня до чащобы, где начинался мелкий лиственный лес, а за ним - уже были степи. И исчез, напоследок облапав мою грудь, ноющую от молока. Я пошла к тебе, сестра. Думала, Нуба тут. И он даст мне свою ворожбу против ворожбы жирных жрецов. Чтобы я смогла вернуться за сыном. Но ты прогнала его...
Хаидэ встала, подошла к Ахатте, взяла за руку, привлекая к себе. И бережно гладя длинные волосы, сказала с грустью:
- Он тосковал. Нам уже нельзя было вместе. И я отпустила моего Нубу. Но мы позовем его. Знаешь, я стала видеть его во снах.
Она огляделась. Небо светлело, еле заметно, и за степью загоралась тонкая полоска утренней зари. Сонно цвикали птицы, спрашивая и отвечая, сыпали с дерева сухие веточки и обрывки листьев.
- Пойдем. Ты устала, рассказ окончен, тебе надо как следует отдохнуть.
- А как же пророчества? Мы шли сюда, чтоб она, - Ахатта повернулась к Цез, которая казалось, задремала, привалившись к каменной стенке колодца, - чтоб она рассказала нам, что будет дальше. И ты должна была... - она смущенно замялась, и Хаидэ договорила за нее:
- Я должна была открыть и свою душу. Открою. Будет еще ночь, колодец и старое дерево. Все только начинается у нас. И лето, и следующая жизнь.
Обратно шли молча, за женщинами следовал Техути, поглощенный мыслями о разговоре со своим богом. А Лоя и стражника-раба будить не стали, оставив их спать на теплой земле.
В перистиле навстречу поднялась Фития, сурово посмотрела на усмехающуюся Цез. Сказала отрывисто:
- Иди в службы, гостья. Там в каморке постелено. А вас, - обратилась к подругам, - вас все дожидается этот, с дрынчалкой. Не пойду, говорит, никуда, пока не спою светлой госпоже своих песен. Какие песни, всех кур перебудит, мало нам одного, что с гостями куролесит...
Ворча, она шла впереди, неся потрескивающий факел, и, остановясь у лестницы ткнула им вниз обличающим жестом. Там сидел большой мужчина, замотанный в старый плащ и на мгновение сердце Хаидэ зашлось от тревожной радости - вот сейчас она положит руку на широкое плечо, откинется капюшон и черное лицо, сонно моргая глазами, покажется ей. Раздвинутся в улыбке толстые губы. Нуба...
Но мужчина пошевелился, капюшон сполз со светлых, почти белых волос. Шурясь от яркого света, Убог вскочил, закланялся женщинам, бормоча приветственные слова.
- Что ты хочешь, певец? Иди спать, а утром...
- Нет-нет, госпожа, позволь мне... Я принес песню. Ей, высокой и плачущей.
Ахатта замотала головой, пряча лицо в рукав.
- Я не хочу песен, бродяга. Мне больно. Я устала.
- Моя песня для отдыха. Ты спи, я спою совсем тихо.
Он повернулся к Хаидэ, протянул ей ладонь, разжимая пальцы.
- Больше нет ничего, добрая, у меня нет денег и нет вещей. Возьми это, она красивая. И веселая. Позволь мне петь для твоей сестры.
Факел пыхнул и затрещал, полоща красные языки в розовом свете утра. И по стеклянным плавникам и чешуям прозрачной рыбы запрыгали радужные отсветы. Хаидэ, задохнувшись, протянула руку, принимая нежданный подарок. Такой же, какой принес ей Техути, в первый свой день.
- Оттуда это у тебя, певец? Кто дал?
