– Родной мой, голубчик, спаси меня! – шептала она, с надеждой глядя ему в глаза.
Он не мог видеть эту бледность, эти слезы на прелестном лице ее. Он не мог подумать, что так или иначе, а скоро ему придется расстаться со своей любимицей.
У него дрогнули губы, и вдруг все мужественное, грозное лицо выразило умиленность и слабость.
Он нежно, каким-то даже почти женским движением обнял племянницу и нетвердым голосом шепнул ей:
– Сделаю все, что могу, моя девочка. Положись на меня, будь спокойной и молись Богу. Не противоречь матери…
И он быстро прошел мимо, подавляя свое волнение.
Он спросил первого попавшегося из придворных, где отведено помещение князю Сангушке, и велел проводить себя к нему.
Сангушко был один. Он ждал, по условию, известий от князя, ждал его зова. Взглянув на лицо входившего Константина Константиновича, он вздрогнул – оно не предвещало ничего доброго.
– Ну, крестник, был я плохим сватом. Не только что дело твое пропало, да и себе нажил горе большое.
И князь рассказал все, как било.
– Что же теперь делать? – спросил бледный, как полотно, Сангушко.
– А самое лучшее тебе позабыть Гальшку, да поискать другую невесту…
– Не время, князь, смеяться! Как отца спрашиваю – что прикажешь делать?
– Крепко ты любишь Гальшку? Будешь ей добрым мужем? Будешь как следует беречь ее?
Сангушко даже и не ответил – он только рукой махнул на бесполезность подобных вопросов.
– Так вот что, – продолжал Острожский. – Видел ты мой замок, видел укрепления? Крепкая, надежная защита! А сколько, примерно, воинов можешь ты вести на приступ?
Сангушко сразу и сообразить не мог, зачем это говорит князь.
А князь с улыбкой смотрел на него.
– Много не нужно. Человек триста, четыреста за глаза хватит. Время мирное, я нападений не ожидаю. Люди мои спать горазды, особенно коли вечером хлебнут чарку, другую. Караульщик боковые ворота иной раз плохо запирает. Можно совсем врасплох застать, даже без особого шуму…
Сангушко бросился на шею князю.
– То-то вы, молокососы – все учить вас нужно – самому бы и в ум не пришло – признайся! – ласково отстранил его князь.
– Сразу точно что не пришло, спасибо тебе; отец родной – и тот не мог бы мне большего сделать.
Затем они порешили, как всему быть, и князь взял на себя успокоить и уговорить Гальшку. Он только наказывал Сангушке, чтобы тот заранее сговорился со священником где-нибудь в дальнем селе, чтобы ни на час один не откладывать венчанья.
Сангушко отправил своего преданного Галынского в Сорочи, вооружить отряд, а сам, чтобы не подать никакого виду, еще на сутки остался в Остроге.
Ему так и не пришлось увидеться с Гальшкой. Всем говорили, что она больна и не выходит из комнаты.
Из Острога, по различным направлениям, тянулись более или менее многолюдные поезда гостей княжеских.
Многие из приглашенных были встревожены известиями о разбойничьих шайках, появившихся в разных местах Полесья. И как нарочно, зная об огромном съезде в замке, большинство гостей явилось только с необходимой свитой. Женщины надоедали отцам и мужьям своими страхами и толковали об опасностях возвратного пути. Князь Константин Константинович, заметив эти толки и волнения, любезно предлагал всем своих ратных людей в провожатые до безопасного пункта.
Кончилось тем, что весь почетный караул князя был распределен между гостями. Через несколько дней замок сравнительно опустел и в нем воцарилось какое-то уныние. Все ясно видели, что недоброе что-то творится в княжеском семействе. Гальшка почти все время проводила у себя в комнатах и немногие, видевшие ее, рассказывали, что она очень грустна и кажется нездоровой.
Княгиня Беата решительно приготовлялась к отъезду, но никто не знал, куда она собирается.
Константин Острожский понемногу и незаметно делал свое дело. Ему удалось наедине переговорить с Гальшкой. Он и не ожидал от нее сопротивления его плану, но все же был поражен ее спокойствием и решимостью. Вообще он видел, что перед ним уже не прежняя робкая и наивная девочка. Она, очевидно, многое пережила в несколько бессонных ночей. Она хорошо понимала свое положение. На другой день после сцены с матерью, она снова пробовала уговорить ее и умилостивить, но встретила еще более жесткий отпор и увидела, что с этой стороны не остается никакой надежды.
