— Это ведь… невероятно! За четыре года, по сути, стала полиглотом. А ведь на филологическом и другие, даже мёртвые языки учат. Не так основательно, конечно, но ведь изучают! Говорят, понимают… что-то там!
Аня не заметила, как усмехнулась; в тот миг Ольга, заведенная настигнувшим её осознанием, напоминала Князевой маму. Обе женщины говорили эмоционально, но Белова чуть сдержаннее была — вероятно, в силу возраста и нахождения в публичном месте.
Новоявленная супруга Саши коротко взмахнула руками, словно этим могла Князевой с трудоустройством помочь, но через секунды перевела дыхание, уже спокойнее заговорила:
— Ты же… столько знаешь, Анютик.
— Как и любой выпускник филологического, по твоим рассуждениям, — подметила девушка, но щеки приятно зажгло в смущении. Князева, может, и острила малость, но она обожала до невозможности, когда с ней обсуждали учёбу. Для Ани эта тема была глотком свежего воздуха в любых разговорах, компаниях и ситуациях.
Вот как это было ей близко — до огня в глазах, до дрожи в голосе!..
— Насчёт других говорить не буду, я их никого не знаю. Но, Аня, твои знания не должны пропадать!
— Саша так же говорил, — поддакнула девушка и сама вдруг поверить не могла, что первый разговор с Беловым был лишь месяц — самый долгий в её жизни — назад. — И, Оля, я нисколько не хочу, чтоб мои умения остались неиспользованными. Только вот боюсь, что на бирже труда перед моим рижским дипломом будут только разводить руками — по крайней мере, в ближайшие месяцы.
«А то и года»
Белова задумалась. Ситуация более, чем мерзкая и банально обидная; ну, в самом деле, почему из-за политики, какой-то там «независимости» Латвии должны страдать обычные люди типа Анны Князевой? Это ведь равно тому, если бы Белова, закончив… эстонскую, например, музыкальную школу, приехала бы в Москву играть в симфоническом оркестре и получила бы отказ из-за таллиннского диплома.
Ольга вздрогнула; она бы была вне себя от злости. Аня как-то голову холодной держит, рассуждает, думает…
Надо Саше сказать. Может, он придумает что? Для жены и сестры двоюродной, всё-таки, он постарается найти место, где Князеву примут не за диплом, подписанный рижскими учеными-профессорами, а за полученные в Латвии знания.
Белова решила точно — да, так и сделает — и, пройдясь взглядом по лицу девушки, посмотрела на губы Ани. На самом уголке блестела капелька оливкового масла, заметная только на солнечном свете, но кроме того Ольга заметила явно смазанную у контура верхней губы помаду.
И тогда её точно молнией шарахнуло. Оля вспомнила, чья это была заслуга, и почти что затухший интерес вспыхнул с новой силой. Будто почти прогоревшие полена разворошили кочергой, поднимая температуру трухлявых огней на десятки, а то и сотни градусов.
Сурикова недолго думала, как разговор в другое русло перевести. Она зацепила помидор, обильно присыпанный сыром, в рот себе положила и произнесла потом:
— Ладно… Анечка, не грузись. Поверь, ты работу уж себе точно найти сможешь. Потом ещё будешь думать, почему свободное время не ценила!.. — уверила женщина, хотя фразе этой своей мало поверила.
Ей Белый такие же слова говорил после случайной встречи в ресторане, на сцене которого Ольга играла на скрипке. Сама Сурикова ему в ответ только глаза закатывала, понимая, что Саша говорил сплошными клише.
И если бы Анна Беловой цокнула языком, Оля бы её поняла.
Она от себя эти мысли и воспоминания отогнала. В последний раз взвесив все «за» и «против», Оля протянула:
— Работа никуда не убежит, Анютик. Не важнее ли будет сейчас о чём-то… более высоком подумать?
Аня всё поняла и захотела сразу, прямо до начала разговора этого, провалиться куда-то под землю.
Она терпеть не могла посторонних мыслей, рассуждений о своей личной жизни. А всё потому, что понимала — подобные беседы в компании подруг могли спутать мысли Князевой с чужими мнениями. Что её решение, на самом деле, самой Ане не принадлежало, что она по-другому бы поступила, если б с друзьями не поделилась.
Девушка сама не раз за собой замечала подобное. Да о чём было говорить, если даже сейчас, спустя два, дьявол, года Князева постоянно вспомнила слова покойной Инте, которая спьяну предположила, что Ане любить нельзя?
Вспоминала и думала, думала, думала до тех пор, пока собственные мысли изнутри не сожрут, не опустошат до состояния худого папье-маше.
Такое уже было. Помнила, проходили.
У девушки неприятно кольнуло под сердцем, словно кто-то тыкал между ребёр кончиком рыцарского меча. Смурая Аня отвела взгляд в сторону от задорно улыбающейся Ольги.
Отворачиваться от всех, возводить вокруг себя высоченные стены не стоило, разумеется, если Князева не хотела совсем без общения одичать. Только вот, раз Анна так поддавалась влиянию чужому в делах «более высоких», как выразилась сама Сурикова, это, вероятно, было лучшей тактикой.
Все лучше, чем потом на Витю смотреть и не понимать, чего бы сама Аня от него хотела.
