Княжна Тата полностью

— Еще бы! онъ громко разсмялся:- мы это тамъ боками своими испытали.

Она взглянула на него съ какою-то невольною и счастливою гордостью:

— Къ счастью, вы принудили людей сдлать для васъ исключеніе…

Онъ чуть-чуть наклонился въ знакъ благодарности и пожалъ беззаботно плечами:

— Кривая вывезла, говоря нашимъ армейскимъ языкомъ: одинъ изъ вашихъ петербургскихъ умниковъ далъ мн издавна кличку "un frondeur doubl'e de cerveau brul'e" и подъ нею я усплъ бы преспокойно зарости травой, еслибы на мое счастіе, дйствительно, не случилось такъ, что въ извстную минуту понадобился именно такой "frondeur" на подкладк сорвиголовы. Я былъ, такъ-сказать, Чацкій той минуты…

Онъ прервалъ себя вдругъ и взглянулъ еще разъ на Тата проницающимъ, неласковымъ взглядомъ:

— Вы ихъ всегда очень не жаловали, Чацкихъ, княжна, не правда-ли? спросилъ онъ, засмявшись короткимъ, заставившимъ ее вздрогнуть внутренно смхомъ.

Но она издавна предчувствовала возможность этого намека на прошлое и изготовила на него отвтъ:

— Да, сказала она, глядя какъ бы съ замшательствомъ въ сторону, и даже весьма искренно красня при этомъ, — я была слишкомъ горда, можетъ-быть, но никогда не въ состояніи была признать моими героями Чацкихъ Lizzy Ваханской.

Бахтеяровъ безсознательно потянулся къ ней своею курчавою головой, какъ бы съ тмъ, чтобы ближе выслдить игру ея лица; онъ прижмурилъ глаза не то подозрительно, не то недоумвая…

— Вы серьезно думали, проговорилъ онъ съ разстановкой, — что маленькая графиня играла для меня роль Софьи Павловны?

Тата разсмялась:

— Очень было похоже во всякомъ случа!

— И вы продолжаете это думать? спросилъ онъ почти шепотомъ.

Черты ея тотчасъ же приняли прежнее вдумчивое выраженіе; она повела на него долгимъ взглядомъ и медленно проговорила:

— Нтъ, теперь я этого не думаю!…

— Вы не думали этого и тогда! пылко вскликнулъ онъ;- вы не могли этого думать! Вы знали, что я любилъ васъ?

— Да, протянула она также тихо, — но… насколько?

— Насколько? съ горечью повторилъ онъ;- на это чувство пошла вся моя молодость, вся, вотъ мой отвтъ! А вы… я впрочемъ вовсе не думаю винить васъ, перебилъ онъ себя тутъ же, — напротивъ, я (васъ можетъ-быть удивитъ это признаніе), я вамъ обязанъ всмъ тмъ, чмъ вы меня видите теперь, и меня давно мучило желаніе свидться съ вами, чтобъ именно это выразить вамъ… Я не родился честолюбивымъ; во мн, дйствительно, было сызмала расположеніе къ дешевому "фрондерству", которое, по всей вроятности, привело бы меня, какъ столь многихъ у насъ, лишь къ полнйшему умственному безплодію, еслибъ я не встртился съ вами. Вы стояли далеко отъ меня тогда… Помните этотъ стихъ изъ Рюи-Блаза:

"Moi, pauvre ver de terre, amoureux d'une 'etoile"?

Я себ сто разъ на день повторялъ этотъ стихъ въ т дни. Надо было поднять себя, надо было достигнуть до этой "звзды"! Это было безуміе, пожалуй: вы десять разъ могли выйти замужъ за другаго прежде, чмъ я былъ бы въ состояніи добиться того, что могло мн дать право домогаться васъ. Но все равно, во мн пробудилась тогда такая вра, такая сила вры въ себя и въ будущее… И это придавало всему, что я ни длалъ, какую-то необыкновенную цпкость, твердость и послдовательность, всегда увнчивавшіяся успхомъ. Я шелъ впередъ съ быстротой, примры которой рдки… И вотъ тогда, посл Хивинскаго похода, я вернулся въ Петербургъ… Но всего, что усплъ я пріобрсти тогда, всего этого въ глазахъ вашихъ было еще недостаточно…

Тата слушала его съ трепетавшимъ сердцемъ; слова его, будто какой-то божественный напитокъ, лились ей въ душу и наполняли ее невыразимо сладостнымъ чувствомъ. Не безвстный юноша, не пылкій офицерикъ расточалъ ей теперь признанія, обты; говорилъ человкъ, котораго имя знала вся Россія, который приносилъ ей съ собою одно изъ самыхъ завидныхъ положеній въ государств… Да, этотъ блестящій человкъ, единственный умвшій найти доступъ къ ея мраморному сердцу, онъ все такъ же, какъ и во дни юности, былъ у ея ногъ, она не могла сомнваться въ этомъ: вся его жизнь, сказалъ онъ сейчасъ, была какой-то священный культъ "звзды", какою она была для него, неустанное стремленіе "достигнуть" ея. Да, она имла право гордиться и быть счастливою теперь. Еще одно, послднее слово въ придачу къ его огненнымъ рчамъ, и судьба вознаградитъ ее съ избыткомъ за долгіе годы недочетовъ, тоски, отчаянія… О, скорй же, скорй понудить его сказать это желанное слово!…

— Недостаточно! повторила она дрожащимъ голосомъ, и поднесла руку въ глазамъ: — для другихъ можетъ-быть… Но вы тогда сами, добровольно, ухали, не давъ себ труда узнать, что я лично могла думать объ этомъ, договаривала она чуть слышно, склоня голову и отымая руки отъ глазъ. "Вотъ, вотъ, сейчасъ, онъ скажетъ", проносилось въ голов ея; ожиданіе сжимало ей грудь до боли…

Онъ заговорилъ опять, но это было не совсмъ то, чего она ждала: