его личного представителя, берет под свое коронное покровительство торговца ..., - он на
мгновение замолк, вспоминая имя купца. - Батисту из города Вилькова и все, предъявляемые ему обвинения, будет рассматривать в коронном суде.
Во время этой без всякого сомнения неожиданной речи лицо рыцаря менялось так, словно
оно было резиновой маской, надетой мужчиной на карнавал. Эмоции волнами пробегали по
его лбы, щекам, губам и подбородку, в конце концов показывая насколько он взбешен. Его
руки тоже не могли найти себе покоя, то касаясь эфеса меча, то теребя рукоятку кинжала.
- Я понял вас, граф, - сквозь зубы пробормотал он, зло оглядываясь на своих словно
окаменевших людей, которые всем своим видом показывали, что хотели бы избежать
возможного побоища любой ценой. - Но, я уверен, что милорд не обрадуется такому...
Он махнул рукой и не оглядываясь начал идти в сторону открытых ворот. За ним сразу же
потянулись его люди и стража магистрата.
-Ты мне должен, гном, - вновь произнес граф, облегченно провожая взглядом
вооруженных солдат. - И не дай благие Боги, если ты мне хоть в чем-то соврал...
А Тимур его уже не слушал. В голове его снова гвоздем засела лшь одна единственная
мысль - "на мне повис еще один долг!"
10.
Город Вильков
Баронство Кольское
Около ста лиг к югу от Гордума
Через небольшие покосившиеся домишки на южной окраине Вилькова с радостным
гоготом пронеслась кавалькада всадников. Около трех десятков человек скакали довольно
плотной группой, благо позволяла ширина начавшегося тракта и уже подсохшая грязь.
- Лафает, - лейтенант с мечтательной улыбкой на губах прибавил ход, чтобы сравняться
графом. - Вижу вы вчера тоже "дали жизни этому городишку?! - следу вчерашнего вечера, отданного графом на отдых, ясно проступали на лице лейтенанта. - Даже немного завидую
вам, вероятно сю ночь соблазняли невинных дев? Ха-ха-ха-ха!
Тот лишь продолжал улыбаться и молчать, всем своим видом демонстрируя, что если он и
соблазнял невинных дев, то это его лично дело.
- Ха-ха-ха! - чуть слышно гоготали скакавшие рядом гвардейцы, такой юмор в их среде
был в особой цене. - Ха-ха-ха-ха! - смеялся сам Фален.
Он был в превосходно настроении, что передавалось и его жеребцу, которого
приходилось даже чуть сдерживать чтобы он не пустился в галоп.
Честно говоря, без сомнения его чудесное настроение имело под собой очень веские
основания, главное из которых заключалось в том, что он выполнил КОРОЛЕВСКОЕ
поручение.
Возвращаясь к этой мысли снова и снова, граф испытывал особые эмоции. И это была не
восторженность юного героя, которого награждают за совершенный им подвиг; и не
"святое" благоговение поданого от оказанной ему монаршей милости... Фален за все эти
годы вынужденного безделья и притворства, годы жизни молодого ловеласа, повесы и
прожигателя жизни, впервые почувствовал, что он сделал что-то крайне нужное для своего
КОРОЛЯ, для своей СТРАНЫ. Воспитанный на многочисленных героических примерах
своих родичей, погибавших за своего короля, он чувствовал, что сделал свой первый шаг к
их славе...
Тимура же в эти секунды обуревали несколько иные чувства. Был ли он в гневе?
Опечален? Или может раздавлен? Может при беглом взгляде, брошенном на его
молчаливую сосредоточенную физиономию, и можно было бы так сказать. Тем более для
печали и гнева у него было предостаточно причин.
Однако, внутри него "не кипело море ярости", и не шипели от гнева "ядовитые твари".
Тимур был раздосадован, но не более. Естественно, он осознавал всю глубину своего
падения, в котором виноват как раз он один! Здесь не надо быть гением от стратегии и
тактики или мастером предсказаний, чтобы понимать, что зависимость от аристократа с
неясными целями свяжет его и его людей по рукам и ногам; что широко раздаваемые им
обещания крайне трудно выполнимы; что стычка с баронским представителем - синьором
этих земель обязательно будет иметь мало приятные последствия; что и в своем клане и в
других кланах никто не будет рад такому обороту событий. Конечно, все это Тимур
понимал!
... Гном сидел в своем любимом кресле, на которое уже Батиста уже даже не пытался
претендовать, и молча рассматривал входивших в большую комнату людей и гномов.
Тимур видел и чувствовал их страх, тревогу и неуверенность... Братья-гномы - Кром и Грум
- эти великовозрастные дети, вообще, толком не понимали, что теперь будет со всеми ними.
Батиста все еще не мог прийти в себя, шарахаясь от каждого шороха. Ему с прошлого
вечера в каждом звуке мерещатся ломящиеся солдаты магистрата или барона, которые хотя
его вздернуть на виселицу или насадить его на кол. На лице Амины же было больше
тревоги чем страха, и это чувство, как догадывались некоторые, было обусловлено отнюдь
