– Труби поход, – приказал Комт и радостно зажмурился, когда в небо взметнулись вихрями резкие звуки десятка боевых труб. Он ощутил, как тело его на миг сжалось, словно бы очнулось от долгого сна, встрепенулось и расправило затекшие от долгих годов бездействия мышцы.
Сотни глоток радостно загомонили, и войско пришло в движение.
Шли вдоль Синего Языка или Брездского потока, так называли во Владии реку, вытекавшую из Брездской долины и катящую свои воды по Немой лощине. К середине дня войско оказалось в землях дыкков.
Земли эти представляли собой широкий пояс укреплений, которые запирали Немую лощину с юго-востока, позволяя брездам беспрепятственно проникать лишь в безжизненные земли на Деснице Владыки. Сердцевина Владии была недоступна брездам, отделенная от своих бывших хозяев «землями дыкков».
Прошло совсем немного времени с тех пор, как Цур – рагбар-он оридонцев во Владии, неожиданно, известил Комта о том, что в Оридане принято решение передать земли дыкков брездам. Решение было странным, но Комт, умудренный жизнью, не стал задавать излишних вопросов и не потратил ни дня на размышление. Боор тут же распорядился отрядить к дыккам многочисленный отряд стражи, которая приняла укрепления из рук оридонцев.
Земля дыкков не представляла собой ничего особенного. Укрепления состояли изо рва, вала, низкого частокола и приземистых башенок, которые протянулись с юга-запада на северо-восток. Лишь провинциалу и невоину это громадное фортификационное сооружение могло показаться эпохальным. Для глаз опытного воина, коим был Комт, укрепление не представляло никакого интереса. Его умозаключения подтверждались действиями того, кто поднял во Владии такой переполох.
Маэрх без труда преодолевал земли дыкков вот уже несколько раз. Вернее сказать, его заметили всего один раз, а сколько раз не замечали.
– Открыть ворота! – закричали в голове отряда, и массивные деревянные врата, усыпанные громадными иглами, торчавшими во все стороны, жалобно скрипя несмазанными петлями, начали медленно открываться.
За стеной, обращенной в сторону Боорбрезда, не обнаружилось ничего необычного. Об укреплениях ходили невероятные слухи: будто бы это уже целый город: дворцы, заселенные оридонянами, – чего только не говорили во Владии про это место.
В действительности, глазам войск предстало убогое зрелище: покосившиеся казармы, зловонные сточные канавы и ямы, грязь и смрад, которые всегда сопутствуют местам, где долгое время стоят войска.
– Отец, – подъехал к Комту Могт, – Муравей просится к тебе.
– Не подпускай пока. Как расположусь, тогда и подпустишь. С ним разговор долгим будет. Негоже ему раньше времени меня рассмотреть, да что и как у меня разнюхать. Держи его к себе ближе. Прикажи беседой его извести, а как я с ним поговорю, так выпроводи далеко от войска.
Могт понимающе кивнул. Он с трудом, но постигал ту жизнь, которой жил его отец.
Могт был точной копией Комта, но увеличенной почти в два раза. Таких гигантов Владия навряд ли когда-либо носила на себе. Однако, рост забрал у царевича все умственные силы. Он был туповат и знал это, а потому робел и злился одновременно. Ему не исполнилось и двадцати лет, когда про Могта заговорили плохо. Тупость может мирно уживаться лишь с добродушием и прямотой, в самом наивном ее виде. Могт полностью соответствовал этому закону. Между тем, повзрослев, он осознал, что недостатков от «пустой головы» у него много больше, чем достоинств. Именно тогда, когда он понял это, тупость его стала приобретать самые омерзительные черты. Она переродилась в подлость и зависть.
В Могте словно бы поселилось два брезда: один беззлобно шутил и от всей души хохотал на пирушках, в кругу друзей и семьи, другой – постоянно прислушивался к шепотам за стенами, ловил взгляды, бросаемые по сторонам другими, и постоянно выдумывал себе все новые и новые загадки о том, кто и с кем хочет навредить ему и его семье.
Единственным живым существом, которому Могт безгранично доверял, беззастенчиво поклонялся и восхвалял, ставя выше себя, был Комт – его отец, ибо только Комт поощрял в нем то, что другие порицали.
– Когда ты станешь боором, то не будешь принадлежать самому себе, – учил сына отец. – Когда ты боор, твой народ – твоя семья, и думать тебе надлежит о благе твоего народа, как о благе твоей семьи. И для этого ни перед чем не остановись. Тебе все проститься, ибо ты заботился о многих. Кугун примет тебя на лугах своих и опоит медовым настоем, как героя и праведника.
Комт был тем, кто заложил в недалеком Могте веру в то, что политика – дело мерзкое, но необходимое, и подменять мерзость благонравием есть ни что иное, как пытаться уничтожить политику. Последнее же невозможно!
Для Комта уже поставили большой шатер, уставленный по кругу жаровницами, в которых горело разноцветье дорогих во Владии рочиропсов зеленого и красного цвета. У самого же ложа горели фиолетовые кристаллы.