– Магия. Сильная магия, не колдовство даже. Когда извести хочет маг кого, так он неотраженье первым делом создаст, дабы боги-хранители не видели, что беду он насылает. Я хласита и силы мои малы, но Двадед могуч. Он бережет наш род уже многие зимы. Он встал здесь, когда боги в единстве были, и правили Владией. И не было еще Ярчайших, не было доувенов. С изначальства Двадед здесь стоит.
Когда же он через меня в неотраженье проник, то сила та и его переборола. Видел ли, али не заметил, но отколыш на нем теперь есть. Вот какая сила за тобой пришла.
– Чего ей от меня надо-то? Чего я сделал-то?
– Не знаю, но дабы сгубить тебя, надобно такой силе жизнь твою порушить так, чтобы озлобился ты. Тогда сам пойдешь к ней, а она тебя примет, и на смерть верную поведет.
– Чего-чего? – Ран остановился и повалился на ствол дерева, не имея сил стоять, обескураженый словами колдуньи.
Хласита продолжала идти дальше, не оглядываясь на его остановку. Юноша набрался сил и последовал за ней. Он даже не заметил, как они вернулись к домику колдуньи, и присели на Желт-камень. – Как она меня губить будет?
– То неведомо никому. Но отныне следи за всем необычным, что происходить будет. Как такое увидишь, то тут же ко мне беги. – Видя, что юноша не понял ни слова, Людис продолжила: – Беда будет при тебе стоять да притягивать к тебе того, кто уведет тебя к ней. Нежданные встречи – бойся их; странники, какие к тебе подойдут, да говорить будут, – бойся и их. Обо всем мне говори. Порешили ли?
– Порешили, – пролепетал побелевшими губами Ран.
***
Домой он возвращался в опьянении. Сестры, провожавшие его, тайком утирали слезы и всхлипывали. Они шли подле него, поочередно жались к нему и ласкали.
Когда девушки отпустили его, и он прошел к тому месту, где вошел в воду, то неожиданно отметил, что солнце еще не село. Он был поражен. Он помнил тот миг, когда влезал в воду. Тогда солнце едва коснулось кроны Черного рунбрана. И вот теперь, оно лишь немного зашло за дерево.
Вернувшись домой, Ран застал отца в глубоком опьянении, но не стал трогать его, знал, что не любит этого. Взобравшись на родовой рунбран, он прислонился к нему и закрыл глаза. Внутри него был холод, и мелко дрожала какая-то струнка. Губы пересохли, а во рту стоял горький привкус страха.
– М-м-м, – замычал отец.
– Поднимайся… поднимайся… – приговаривала мать, отрывая его от скамьи. Она увела его в дом.
Солнце скрылось за деревьями и на Теплое местечко стремительно опустились сумерки, а за ними пришла ночь. Вдалеке, на Топотном лугу слышалась музыка и звонкий девичий смех. Там танцевали.
Рану хотелось плакать. Он не знал, сколько прошло времени, но вдруг дверь в доме открылась, из нее выбежал отец и побежал прочь. Юноша свесился с ветки и в изумлении смотрел за тем, как фигура отца, шатаясь и тяжело дыша, неслась со всех ног прочь от дома.
Юноша спустился с дерева и осторожно вошел в дом. Внутри было темно. Слышалось мерное сопение Сате и матери. Они все еще спали вместе. Осторожно прикрыв дверь, Ран побежал за отцом.
Память холкуна сохранила силуэт отца, бегущего по тропинке, уходящей к Черному рунбрану. Юноша мчался по ней во весь дух, и еле успел отскочить в сторону, когда ему навстречу выскочил Повоз. Он бежал обратно с закрытыми глазами.
Ран уставился ему вслед и побрел обратно. Этой ночью он так и не сомкнул глаз. Сон сморил его лишь на рассвете.
Когда он проснулся, дом был пуст. Даже Сате не было слышно, хотя обычно он постоянно бормотал себе под нос слова, выдумывая новую небылицу, или возился на кухне, подле матери.
Похолодев от ужаса, Ран вышел вон и увидел Бора, который, как и всегда, лежал под рунбраном и дудел писклявую мелодию.
– Где матушка, Бор?
Продолжая дудеть, брат махнул рукой в сторону.
Вдруг, Раном овладела такая ярость, что он подбежал к Бору и набросился на него.
– Ты чего? – опешил тот, ища глазами вылетевшую от наскока брата дудочку.
– Скажи по-олюдски, куда все делись. Чего дудишь… я не понимаю…
– Чего драться-то? Спросил бы так… я бы сказал…
Ран начал остывать, и неуклюже потрепал братца за чуб.
– Прости, Бор, спал я плохо, оттого…
– А-а! Я и гляжу, сивый какой-то ты…
– Скажи, где все?
– Батюшка, как проснулся, так и сказал матушке, что в Фийоларг поедет, да ее с собой возьмет. Еще… что купит ей там… платьев, да еще чего… и нам привезет. Матушка Сате подхватила и уехали они поутру. Ты спал, а я уж нет. А Ира нет еще, – зачем-то добавил он.
Ран отпрянул назад – только тут ощутил, как вся спина его покрылась вязкими капельками холодного пота – сел рядом с Бором и закрыл лицо руками.
– Нехорошо тебе, что ли? – спросил тот.
– Нет… хорошо… я пойду… – Ран поднялся и пошел прочь.
Отец вернулся домой через несколько дней. Окрестные пасмасы ахнули, когда увидели новехонькую телегу и громадного тяглового красавца-коня, который был впряжен в нее. На телеге, среди кучи барахла, восседала счастливая Теллита. Она махала рукой кумушкам в окнах и раздаривала улыбки и благие пожелания.
– Ну, сыны, – сполз с телеги раскрасневшийся Повоз, – скучали, али нет?