— У меня нет двоюродных братьев, сеньор, — с некоторой растерянностью произнесла Мария. Пинсон почувствовал, как Огаррио на краткий миг застыл, а потом сильно шлепнул Марию по правой руке. Она не обратила на это никакого внимания. — Если вы имеете в виду дочь моего дяди, сестру Беатрис, то она действительно болела два года назад, в самом начале войны. Слава Богу, доктора вовремя нашли у нее грыжу, и после операции она полностью выздоровела. Сейчас она хорошо себя чувствует и молится в соборе вместе с остальными.
Взмокший от напряжения Огаррио нервно теребил кобуру.
— Рад это слышать, сестра, — отозвался капитан. — Не могли бы вы передать ей привет от отца? Скажите ей, что он в безопасности, в Малаге.
— Что вы такое говорите, сеньор? Мой дядя, дон Игнасио, умер три года назад в Севилье. Матушка-настоятельница позволила нам с Беатрис поехать на похороны и проводить его в последний путь.
— Ну да, — покивал капитан и, повысив голос, прокричал: — Сержант Огаррио! Достаточно. Теперь я верю, что с заложниками действительно хорошо обращаются и они действительно те, за кого вы их выдаете. Сами понимаете, мы допросили некоторых горожан, и они утверждали, что вы увели их знакомых и близких. Наверное, они лгали.
— Нескольких горожан мы действительно взяли с собой! — проорал Огаррио. — Мы их вернем с монахинями и священниками. А теперь, раз вы довольны, давайте обсудим условия сделки.
— Простите,
— Если вы с нами не выйдете на связь до восьми утра, я начну расстреливать заложников. По одному каждый час.
— Поступайте, как считаете нужным. Однако должен вас предупредить, что, если даже один волос упадет с головы хотя бы одного заложника, о переговорах можете сразу забыть, — спокойно ответил Маранда. — Честь имею. — Он отсалютовал и скрылся во тьме. За ним последовали и мавры.
—
— Вы по-прежнему считаете, что с вами будут договариваться? — спросил Пинсон. — Вам не кажется, что фалангисты тянут время, чтобы подтянуть сюда силы?
— Вам лучше надеяться на переговоры. Бесерра, опусти этот чертов флаг. Он пока нам больше не понадобится. Этих двоих отведи обратно в собор. — Он положил руку на плечо Марии. — Вы отлично справились. Как вас зовут?
— Зови меня «возмездием», сволочь, — женщина холодно посмотрела прямо в глаза сержанта. — В один прекрасный день я спляшу и на твоем окровавленном трупе, и на трупах твоих дружков-коммунистов, которые погубили нашу революцию, — с этими словами она плюнула ему на ботинок.
Огаррио весело рассмеялся:
— А ведь всего минуту назад она была кроткой сладкоголосой монашкой! Бесерра, не спускай с нее глаз. У этой девки, похоже, остренькие коготки. Ладно, тигрица, ты мне нравишься. Может, как-нибудь потом поговорим.
Выкрикивая приказы, он начал спускаться по лестнице. Бесерра и двое солдат под дулами винтовок отвели Пинсона и Марию обратно в собор. Там их с нетерпением ждали горожане.
— Ну как, профессор? Можете нас чем-нибудь порадовать? — раздался хрипловатый голос бабушки Хуаниты.
Пинсон увидел, что на него устремлены десятки преисполненных надежды глаз стариков, женщин, матерей и детей.
— Да, — кашлянул он, — фашисты поверили сержанту Огаррио. Он считает, что вы монахини и священники. Фалангисты обещали дать ответ утром.
Раздались радостные возгласы. Эктор Гарсия вскарабкался на скамью и взмахнул руками, словно дирижер. Заложники с сияющими от радости лицами затянули анархистский гимн «А лас баррикадас»[73].
Мария перехватила его взгляд. Она была бледна, а ее губы кривились от отвращения. С ноющим от отчаяния сердцем Пинсон покачал головой. Не составляло труда догадаться, о чем думает рыжеволосая красотка. Люди праздновали победу, тогда как на самом деле их положение лишь ухудшилось.
