— Не люблю нуворишей.
— А мы с тобой разве не нувориши?
— Уж вкуса у нас побольше, чем у этого типа, это точно.
— Ой, Сол, не придирайся.
— Я придираюсь? Ты что, правда считаешь, что у этого типа есть вкус?
— Да, есть. Мне нравится, как он отделал дом, мне нравится, как он одевается. И перестань называть его «этот тип», его зовут Патрик.
— Одевается он смешно: строит из себя молодого модника, а выглядит со своей подтяжкой как старый потаскун. Не могу сказать, что Нью-Йорк пошел ему на пользу.
— Не думаю, что он делал подтяжку лица.
— Ну, Анита, у него же кожа на лице гладкая, как попка младенца.
Я не любил, когда дядя с тетей обращались друг к другу по имени. Это значило, что они сердятся. В остальное время они звали друг друга ласковыми, полными нежности прозвищами, и казалось, что они любят друг друга, как в первый день.
После слов Невилла мысль учиться в университете Мэдисона прочно засела у меня в голове. Не столько из-за самого университета, сколько из желания быть рядом с Александрой. Встречаясь с ней каждый день, я понял, насколько счастлив в ее присутствии. Я воображал нас с ней в кампусе, воображал, что между нами все как прежде. За неделю до нашего отъезда из Хэмптонов я набрался храбрости и сообщил ей о своих планах. Когда мы, проведя целый день в «Раю» у бассейна, отправились домой, я сказал кузенам, что забыл у Невиллов одну вещь, и побежал обратно. Вошел без стука, решительным шагом, и нашел ее в одиночестве у бассейна.
— Я мог бы поехать учиться в Мэдисон, — сказал я.
Она сдвинула на кончик носа солнечные очки и взглянула на меня неодобрительно:
— Не делай этого, Маркус.
— Почему?
— Не надо, и все. Выкинь эту глупость из головы.
Я не понимал, отчего это глупость, но скромно промолчал и удалился. Я никак не мог уразуметь, почему она так приветлива с кузенами и нелюбезна со мной. И уже не знал, люблю я ее или ненавижу.
Наша хэмптонская жизнь подошла к концу в последнюю неделю июля 1997 года. Накануне отъезда мы пошли в «Рай» попрощаться с Невиллами. Александры не было дома, только Патрик. Он угостил нас пивом и каждому дал свою визитку:
— Как я рад, что лучше вас узнал! Вы все трое фантастические парни. Если кто-то из вас захочет поступать в Мэдисон, дайте знать. Я поддержу вашу кандидатуру.
Под вечер, сразу после ужина, она зашла к дяде Солу и тете Аните. Я сидел под тентом один и читал. При виде ее сердце мое заколотилось.
— Привет, Маркикетик, — сказала она, садясь рядом.
— Привет, Александра.
— Вы так и уедете, не попрощавшись?
— Мы недавно заходили, тебя не было.
Она улыбнулась и пристально посмотрела на меня своими серо-зелеными миндалевидными глазами.
— Я тут подумала, может, куда-нибудь сходим вечером? — предложила она.
Во мне поднялась огромная волна восторга.
— Ладно, — ответил я с плохо скрытым волнением.
Я взглянул ей прямо в глаза, мне показалось, что она сейчас скажет что-то очень важное. Но она лишь спросила:
— Позовешь Вуди с Гиллелем или подождем до завтра?
Мы отправились в бар на главной улице, там была свободная сцена, где выступали все местные музыканты. Надо было просто сообщить имя бармену, и распорядитель по очереди вызывал участников.
Едва мы вышли из дому, как Гиллель, пытаясь произвести впечатление на Александру, стал строить из себя всезнайку. Распустил хвост и вылил на нас целый ушат речей и сведений. Мне хотелось съездить ему по физиономии; на счастье, музыка в баре заглушила его голос, и ему пришлось умолкнуть.
Мы послушали первую группу. Потом на сцену вызвали какого-то юношу, он спел несколько поп-композиций, аккомпанируя себе на рояле. Трое парней, сидевших у нас за спиной, освистали его.
— Вы не могли бы вести себя повежливей, — обратилась к ним Александра.
В ответ донеслось грязное ругательство. Вуди, обернувшись, зарычал:
— Вы что-то сказали, козлы?
— Нарываешься? — отозвался один из них.
В мгновение ока Вуди вскочил и, невзирая на мольбы Александры, схватил парня за руку и резким жестом вывернул ее.
— Пойдем выйдем? — спросил Вуди.
Дрался он классно. Настоящий лев.
— Отпусти его, — приказала Александра, решительно бросаясь к ним и отпихивая Вуди обеими руками.
Вуди отпустил взвывшего от боли парня, и трое дружков почли за лучшее смыться. Пианист доиграл, и из репродукторов донеслось имя следующего исполнителя:
— Александра Невилл. Просим Александру выйти на сцену.
Александра, побелев, застыла на месте:
— Какой идиот из вас троих это сделал?
Идиотом был я.
— Я думал доставить тебе удовольствие.
— Удовольствие? Ты совсем спятил, Маркус?
Ее глаза наполнились слезами. Она окинула взглядом каждого из нас и крикнула:
— Почему вам обязательно надо вести себя как последние кретины? Почему вам обязательно надо все испортить? Зачем ты, Гиллель, корчишь из себя ученую обезьяну? Такой, как есть, ты гораздо лучше. А ты, Вуди, зачем лезешь, куда тебя не просят? Думаешь, я сама себя защитить не могу? Непременно надо было задираться с чуваками, которые ничего тебе не сделали? А ты, Маркус, завязывай наконец со своими дурацкими идеями. Зачем ты это сделал? Чтобы меня унизить? Радуйся, тебе удалось.
