Израиль. Наши дни.
Через несколько дней были досняты последние кадры фильма о Мастере и Маргарите по бессмертному роману великого русского писателя.
Съемки на удивление прошли четко и быстро. Единственно, что было странным, это то, что средства массовой информации, сообщившие об этом, безусловно, важном событии, произнесли словосочетание «по мотивам», хотя изначально фильм собирались снимать буквально слово в слово, согласно текста произведения, без всякой художественной самодеятельности.
Но я знал, почему произошло так.
За месяц до этого к режиссеру со смешной фамилией Бернштейн пришел приветливый молодой человек в изящном костюме и попросил о высочайшей аудиенции. Он, очевидно, обладал удивительным даром убеждения и красноречия, ибо был достаточно тепло принят раздерганным и уже наполовину больным режиссером без всяческих проволочек и отказов. Знающие люди шептались, что это внебрачный сын Бернштейна от Софи Лорен. Так это или нет, широким массам общественности объявлено не было.
А было объявлено, по завершении визита, что сценарий необходимо переделать. Якобы обнаружились новые факты, и вообще все будет покрыто тайной до полного окончания съемок.
Народ зашевелился, в воздухе запахло Сенсацией, с большой буквы. И как ни странно фильм был снят.
Когда он вышел… впрочем, не будем об этом. Догадливый читатель наверняка уже понял, что, во-первых, тайное всегда становится явным, а во-вторых, что рукописи действительно не горят. Впрочем, молчу, молчу… всему свое время.
* * *
Брат Эрвин. Париж. Наши дни.
Он действительно был похож на Огеста. Может быть, что-то во взгляде… точно не знаю. И вообще я неважный ценитель мужской красоты. Но думаю, что женщинам он нравился.
Мсье Дюваль о чем-то оживленно беседовал с некой мадам средних лет, по манерам сильно смахивающей на представителя касты любителей живописи. Похоже, что на этой презентации все были сопричастны к искусству. Хотя при беглом осмотре развешанной на стенах мазни, я бы не сказал, что игра стоит свеч. Но у этих людей свои игры, а мне было сейчас немного не до них. И тем ни менее, я чувствовал потребность поговорить с Дювалем. Именно сейчас. И потому мне было не до церемоний.
Отодвинув слегка обалдевшую мадам, я взял француза за плечо и развернул к себе.
– Мсье Дюваль?
– Да… – он оторопело рассматривал меня, пытаясь вспомнить. Ни черта у него не вышло. – Вы, наверное, из полиции? – поинтересовался он, видя, что я молчу.
Я продолжал на него смотреть.
– По поводу мадам Лакруа?..
– Мы можем побеседовать наедине? – негромко произнес я наконец.
– Разумеется.
Мы очутились в углу зала у одного из распахнутых окон.
– Меня уже допрашивали из полиции. Я уже говорил вам, что абсолютно не причастен к произошедшему, – он смешно развел руками, – я был знаком с ней, мы дружили… но в тот вечер я… как бы это сказать…
Он все больше начинал мне не нравиться. Если честно, то я и сам не знал, чего хотел ему сказать. Такое впечатление, что с головой моей в последнее время стали происходить прелюбопытнейшие вещи. Посмотреть на него я хотел. Посмотрел. Теперь я просто ждал, что он мне еще расскажет и уже думал о том, как уйти отсюда покрасивей, что ли…
– В тот вечер я был в гостях у одной моей знакомой…
«Ох уж эти мне современные нравы». Меня немного передернуло от отвращения. Но впрочем, у каждого своя игра. Люди просто используют друг друга. Философу этому явно было интересно с Марго, но при этом он никогда не упускал случая, а она в этом талантливом ублюдке любила Огеста. Видимо из-за его глаз. Или даже из-за носа. Точно! Вылитый огестовский нос! Как я сразу не заметил.
– Вы не подумайте ничего дурного, – лепетал философ, глядя на мое каменное лицо.
Он явно занервничал:
