В церкви им пришлось непросто, хотя новая легенда, выдуманная по отдельности Милошем и Лаурой, всех спасла. Лаура изображала бедную племянницу умственно отсталого дяди и сестру больного чахоткой брата (это было бы смешным возвращением к истокам, если б не ситуация, в которой они оказались!). Им дали приют, поскольку у брата начался приступ, а дядя один был не в состоянии проводить девицу до дома. Милош же собрал в кулак весь свой немецкий и сказал, что хочет исповедаться, а его молодая супруга — она в печали, по ней видно, не трогайте её! — будет молиться в тишине и одиночестве. Поскольку они все разделились и Адель ни разу не увидела Армана, она поймала себя на странной мысли, что помолиться и впрямь будет к месту.
Как только догорали свечи, служки зажигали новые. Адель стояла на коленях перед совершенно незнакомой ей статуей и даже не вспоминала о том, что устроила в Меце. Все её мысли крутились вокруг брата, Берингара и мёртвой девушки. Не потому, что это убийство что-то стронуло в её душе — из-за того, что убитая сказала… «Твой отец», и ещё какие-то слова, много слов… Подступающая смерть мешала ей говорить. Теперь Адель пыталась хотя бы представить, что тем, кто раз за разом насылал на них загипнотизированных людей и вооружённых магов, был Юрген Клозе. Она бы первой без труда поверила в это, поскольку не доверяла старшим магам и мужчинам вообще, поскольку Юрген был причастен к созданию книги, поскольку он очевидно умел ставить дело превыше чувств… Она поверила бы безоговорочно, если б не видела этого человека в его родном доме. Стал бы Юрген подсылать убийц, когда едва не лишился сына, или всё это было умелой игрой, подстроить которую ему не составило труда?
Мысли об этом казались чем-то запретным, будто она рылась в чужих секретах. Покрепче сложив ладони в молитвенном жесте, Адель ненадолго подняла лицо, скрытое чёрной вуалью. Вместо злости на то, что она стоит здесь, преклоняясь перед несуществующим божеством, в окружении икон, она чувствовала лишь страх и надежду. Случись с Арманом что-то по-настоящему плохое, ей бы сказали… Милош всех убил, и он не стал бы врать… Лаура, при всех своих недостатках, хорошо относится к брату и добьётся того, чтобы монахи его не трогали, словами или слезами. Писаря ничем не проймёшь, книгу не сожжёшь и не утопишь, а люди на большее не способны. Писарь… брат, наверное, просто устал, ведь перевоплощаться в мужчин ему гораздо проще. Если только дело не в том, сколько чар наложили на писаря, но таких тонкостей Адель не знала — не знал их и сам Арман до тех пор, пока не пробовал.
Тишина, полумрак и запахи успокаивали — обычная целительская практика, если не привязывать это к Богу. Адель прикинула, сколько сейчас может быть времени. Стемнело ли уже? Темнеет сейчас позже, скоро лето… Они ничего не ели с самого утра. Почувствовав голод, Адель подумала сначала о еде, потом об удобной постели, но всё это зависело от того, найдёт ли Берингар безопасное укрытие. Сомневаться в этом было глупо, Адель и не сомневалась — она боялась.
Глубокий, потаённый страх поднял голову и укусил, как тогда, в проклятущей деревне Никласа. На месте у Адель не было времени подумать о том, почему она испытывала его, зато в пути оказалось много свободных часов. Она, привыкшая ненавидеть всё живое и презирать близость с мужчиной, приученная к тому, что никто не положит глаз на ведьму, воспитанная собой наедине с братом, — она никак не могла такого ожидать, в первую очередь от себя. Адель отчётливо помнила, как ненавидела Берингара за то, что он нарушил их привычную жизнь, следил за каждым жестом и просто за то, каким он был, и эти воспоминания с треском сталкивались с тем невыносимым ужасом, который она испытала после порчи. Разве можно так бояться за кого-то, кроме Армана? Бояться до трясущихся поджилок и до тошноты, бояться не успеть, бояться не помочь?.. Презрение и ярость прошлого шли вразрез с болезненным страхом настоящего, а между ними лежала пропасть, которой она не помнила.
В голове было пусто, но сердце колотилось в странном ритме именно с тех пор. Этого Адель не могла понять.
