Отмечали-то последний урожай да уход лета, ничего особенного, но встревоженная католическая церковь – ну только повод дай! – решила кое-что подправить. Грань между почитанием святых и страхом смерти оказалась слишком тонка, люди перемахнули через неё, даже не заметив, и праздник снова оказался не в чести. А злые духи и в самом деле изгонялись – по своей воле, разумеется. Большинство из тех, кого люди боялись и отгоняли от своих ворот, в последнюю ночь октября прихорашивались и отправлялись на танцы – себя показать и других посмотреть, обсудить последние новости, посвататься и поругаться. С годами мероприятие становилось всё более и более цивилизованным в противовес шабашу: никто не прыгал через костёр, не напивался в хлам и даже не ходил нагишом. В конце концов, устав от путаницы с кельтско-языческими, смешанно-католическими и прочими названиями, маги остановились на «осеннем бале», а правила шли в ногу со светскими мероприятиями большинства людей.
Самые отчаянные сорвиголовы среди ведьм презирали бал – им претило запираться в замке, носить вычурные многослойные платья и соблюдать, просим прощения за ругательство, этикет. Однако оставить своих не менее одарённых мужчин без аналога шабаша было б совсем неприлично. Так что означенные мужчины пошли на ряд уступок – приглашение они могли получить только от ведьмы, и лишь тот, кто мог с ведьмой договориться, был достоин. Дамы, в свою очередь, соглашались терпеть всё остальное, но для многих это был отличный шанс познакомиться и создать семью с такими же, как они. Поэтому девиц на первый бал часто приводили их отцы – партнёрство в данном случае не означало романтических отношений, и посреди зала отплясывали отец и дочь, мать и сын, брат и сестра, девица и её троюродный дядюшка-чернокнижник…
Конечно, все плевали на правила сотни раз. Приглашение давно перестало быть обязательным ритуалом, юноши звали девушек первыми, попадались на балу и одиночки, и вдовцы – правила ведь не определяли, что делать с колдуном-вдовцом, которого формально некому пригласить. В отличие от шабаша, бал легко можно было пропустить: он не влиял на здоровье и силы ведьмы, поэтому они стали относиться к этому мероприятию спустя рукава. И очень зря.
– Дело в том, – объяснял пан Росицкий своим сыновьям, – что мужчины, более слабые по своей природе маги, почувствовали некую свободу или власть… Так важные вопросы в сообществе стали мало-помалу решаться нами в отсутствие сильных ведьм. Поэтому господа послы, единственные дипломаты в нашем понимании, чаще всего мужчины.
– А тётя Вивин? – спросил тогда маленький Корнель. Он ещё не познал все тонкости формальных отношений, а мадам дю Белле так и не узнала, что стала «тётей Вивин».
– Вивиан… – пан Росицкий замялся и на всякий случай огляделся, не подслушивает ли кто. – Вивиан не самая сильная ведьма, зато у неё голова ясная.
– Это потому что волос мало, – заявил совсем маленький Милош, не выговаривая половину букв. – Оттого и ясная.
Невероятно, но примерно так это и работало.
Годы спустя и пани Росицкой пришло время рассказывать о бале своим дочерям. Она говорила так:
– Нормальный был праздник, девчата, просто нам с погодой не повезло. Если б не осенние холода, так бы и жгли костры и резали скотину на свежем воздухе, но увы! Пришлось переместиться внутрь. А где стены замка, там и конец свободе…
И в словах пани Росицкой была немалая доля истины. Учёт никто не вёл, летопись не писал, так что история появления осеннего бала звучит по-своему в устах каждого мага. Лишь несколько пунктов соблюдаются свято: последняя ночь октября, ирландский или шотландский замок и строгое отсутствие обычных людей. Поэтому смешанные пары либо игнорировали бал, либо отпускали свою магическую половину с ближайшим родственником противоположного пола.
Остатки этой сумбурной информации Арман укладывал в голову накануне бала. Лотте по традиции прислали ключ, и она как взрослая состоявшаяся ведьма имела право прийти и привести спутника. Её мать ещё размышляла, пригласить ли брата-колдуна или махнуть рукой, а Шарлотта уже добралась до Лиона – поминай как звали. Правда, ей пришлось вернуться и униженно попросить матушку о помощи: платье ещё куда ни шло, а вот с причёской Арман помочь не мог никак.
Поэтому он успел перевязать платок три раза, зацепиться фалдами за всё, что было в доме, и испортить брючину (Мельхиор полез лизаться, очень некстати). Лотта вернулась несколько раздражённой, зато преобразилась до неузнаваемости. Бежевое платье удачно сочеталось с цветом кожи, а вышивка на вставках и перчатках на свету сверкала золотом, как её глаза. В знак протеста – или по привычке – за ухом торчало декоративное перо.
– Кошмар, – подавленно сказала девушка и дёрнула себя за волосы: закрученные прядки выбивались из причёски, но было видно, что это сделано намеренно и весьма тщательно. – Выгляжу, как прилизанная дура.
– Очень красивая прилизанная дура, – сообщил Арман, и она шлёпнула его перчаткой по спине. – Что?
