Я рассердился и велел позвать сэра Ричарда, и стоял на своем, пока тот не пришел. Я извинился и объяснил свое положение. На вид ему было не больше пятидесяти, но университетское весло на стене с датой, относящейся к началу семидесятых, указывало на то, что он старше. В лице его была некая робость — как у отшельника. Он извинился и сказал, что у него нет для меня комнаты. Явная неправда; кроме того, больше здесь негде было остановиться — я стал настаивать. Тогда, к моему удивлению, он обернулся к дворецкому и вполголоса перекинулся с ним несколькими словами. Казалось, они придумали, наконец, как меня устроить, хотя и с явной неохотой. Было уже семь часов; сэр Ричард сказал, что ужин в половине восьмого. Вопрос одежды решался просто — та, что на мне, ибо хозяин дома был ниже и полнее. Он тут же показал мне гостиную, в которую и вернулся ближе к половине восьмого, уже в вечернем костюме с белым жилетом. Гостиная была просторная, со старой мебелью — скорее ветхой, чем старинной; с обюссонским{19} ковром до пола, со сквозняками, со следами потеков в углах; незатихающий осторожный топоток крыс свидетельствовал о степени ущерба, который время нанесло деревянным стенным панелям, кое-где они отошли от стен и грозили обрушиться. Оплывающих свеч явно не хватало для столь обширной комнаты. Мрачность и уныние, навеваемые всем этим, находились в полном соответствии с первыми словами сэра Ричарда, обращенными ко мне, когда он вошел в комнату: «Должен сказать вам, сэр, что я жил дурно. Очень, очень дурно».
Такое признание от человека гораздо старше себя после получаса знакомства — вещь настолько редкая, что в голову мне не пришло подходящего ответа. Я с опозданием пробормотал: «В самом деле?» и добавил, в основном, чтобы предупредить следующее замечание такого же рода: «Какой у вас восхитительный дом».
«Да, — сказал он. — Я не покидаю его почти сорок лет. С тех пор, как вернулся из Университета. Пока мы молоды, знаете ли, перед нами множество возможностей… Но я не оправдываюсь — мне нет оправдания». Тут двери скрипнули ржавыми петлями и открылись, повеяло сквозняком, колыхнулся длинный ковер и портьеры на стенах; потом все успокоилось и двери снова закрылись.
— Ах, Марианна, — сказал он. — У нас сегодня гость. Мистер Линтон. А это — Марианна Гиб.
Тут мне все стало ясно. «Сумасшедший», — подумал я, ибо в комнату никто не входил.
За деревянными панелями все топотали крысы, ветром снова открыло дверь, и снова колыхнулись складки ковра.
— Позвольте вам представить мистера Линтона, — сказал хозяин. — Леди Мери Эрринджер.
Дверь закрылась. Я вежливо поклонился. Будь даже я приглашен, я все равно подыграл бы ему, а уж незваный гость просто обязан был это сделать.
Это повторилось одиннадцать раз: скрип дверей, колыханье ковра, топоток крыс — потом распахивалась дверь, и печальный голос хозяина представлял меня очередному фантому. Затем он некоторое время ждал, а я старался соответствовать ситуации; разговор тек с трудом. Но вот снова в комнату ворвался сквозняк, и тени заметались в пламени свечей.
— Опять опаздываете, Сесили, — тихо и скорбно сказал хозяин. — Вечно вы опаздываете.
И я отправился ужинать в обществе этого человека, его безумия и двенадцати призраков, им порожденных. Длинный стол с прекрасным старинным серебром был накрыт на четырнадцать персон. Дворецкий переоделся; в столовой было меньше разрушений, обстановка здесь была не столь мрачной.
— Не изволите ли сесть рядом с Розалиндой вот там, — обратился ко мне сэр Ричард. — Она всегда садится во главе стола, а я ее обычно обижаю.
— С удовольствием, — ответил я.
