– Пойдем ко мне, посидим. Есть по рюмке, и вареников жена наварила…
– Разве по такому случаю подходяще?
– Подходяще.
Проблему авторитета в семье Головиных подменило развлечение, организованное вокруг навязчивой идеи.
Это неплохо, если это серьезно. Отец и сын могут быть друзьями, должны быть друзьями. Но отец все же остается отцом, а сын остается сыном, т. е. мальчиком, которого нужно воспитывать и которого воспитывает дополнительно отец, приобретающий благодаря этому некоторые признаки, дополнительные к его положению друга. А если дочь и мать не только друзья, но и подруги, а отец и сын не только друзья, а закадычные друзья, почти собутыльники, то дополнительные признаки, признаки педагогические, могут незаметно исчезнуть. Так они исчезли в семье Головиных. У них трудно разобрать, кто кого воспитывает, но во всяком случае, сентенции педагогического характера чаще высказываются детьми, ибо родители играют все же честнее, помня золотое правило: играть, так играть!
Но игра давно потеряла свою первоначальную прелесть. Раньше было так мило и занимательно:
– Папка – бяка! Мамка – бяка!
Сколько было радости и смеха в семье, когда Ляля первый раз назвала отца Гришкой! Это был расцвет благотворной идеи, это был блеск педагогического изобретения: родители и дети – друзья! Сам Головин учитель. Кто лучше него способен познать вкус такой дружбы! И он познал. Он говорил:
– Новое в мире всегда просто, как яблоко Ньютона! Поставить связь поколений на основе дружбы, как это просто, как это прекрасно!
Времена этой радости, к сожалению, миновали. Теперь Головины захлебываются в дружбе, она их душит, но выхода не видно: попробуйте друга привести к повиновению!
Пятнадцатилетняя Ляля говорит отцу:
– Гришка, ты опять вчера глупости молол за ужином у Николаевых!
– Да какие же глупости?
– Как «какие»? Понес, понес свою философию: «Есенин – это красота умирания!» Стыдно было слушать. Это старо. Это для малых ребят. И что ты понимаешь в Есенине? Вам, шкрабам, мало ваших Некрасовых да Гоголей, так вы за Есенина беретесь…
Головин не знает: восторгаться ли прямотой и простотой отношений или корчиться от их явной вульгарности? Восторгаться все-таки спокойнее. Иногда он даже размышляет над этим вопросом, но он уже отвык размышлять над вопросом другим: кого он воспитывает? Игра в друзей продолжается и по инерции и потому, что больше делать и нечего.
В прошлом году Ляля бросила школу и поступила в художественный техникум. Никаких художественных способностей у нее нет, ее увлекает только шик в самом слове «художник». И Гришка, и Варька хорошо это знают. Они пытались даже поговорить с Лялей, но Ляля отклонила их вмешательство:
– Гришка! Я в твои дела не лезу, и ты в мои не лезь! И что вы понимаете в искусстве?
А что получается из Левика? Кто его знает! Во всяком случае, и друг из него получился «так себе».
Жизнь Гришки и Варьки сделалась грустной и бессильной. Гришка старается приукрасить ее остротами, а Варька и этого не умеет делать. Теперь они никогда не говорят о величии педагогической дружбы и с тайной завистью посматривают на чужих детей, вкусивших дружбу с родителями не в такой лошадиной дозе.
С такой же завистью встречают они и Васю Назарова.
Вот и сейчас вошел он в комнату с железной коробкой под мышкой. Головин оторвался от тетрадей и посмотрел на Васю. Приятно было смотреть на стройного мальчика с приветливоспокойным серым взглядом.
– Тебе что, мальчик?
– Я принес коробку. Это коробка Лялина. А где Ляля?
– Как же, как же, помню. Ты – Вася Назаров?
– Ага… А вы тот… А вас как зовут?
– Меня. меня зовут Григорий Константинович!
– Григорий Константинович? И еще вас зовут. тот. Гри. ша. Да?
– М-да. Ну, хорошо, садись. Расскажи, как ты живешь.
– У нас теперь война. Там. на Мухиной горе.
– Война? А что это за гора?
– А смотрите: в окошко все видно! И флаг! То наш флаг! Головин глянул в окно: действительно, гора, а на горе флаг. – Давно это?
– О! Уже два дня!
– Кто же там воюет?
– А все мальчики. И ваш Левик тоже. Он вчера был в плену. – Вот как? Даже в плену? Левик!
Из другой комнаты вышла Ляля.
– Левика с утра нет. И не обедал.
– Завоевался, значит? Так! Вот он тебе коробку принес. – Ах, Вася, принес коробку! Вот умница!
Ляля обняла Васю и посадила рядом с собой.
– А мне эта коробка страшно нужна! Какая ты прелесть! Почему ты такая прелесть? А ты помнишь, как я тебя отлупила? Помнишь?
– Ты меня не сильно отлупила. И даже не больно. А ты всех бьешь? И Левика?
– Смотри, Гришка, какой он хороший. Ты смотри!
– Ну, что же, смотрю.
– Вот если бы у вас с Варькой был такой сын.
– Лялька!
– Вы только и умеете: «Лялька!» Если бы у меня был такой брат, а то босяк какой-то. Он мой зелененький кошелек сегодня утром продал.
– Ну, что ты, Ляля!
– Продал. Какому-то мальчику за пятьдесят копеек. А за пятьдесят копеек купил себе вороненка, теперь мучит его под крыльцом. Это вы так воспитали!
– Лялька!
– Ну, посмотри, Вася! Он ничего другого не умеет говорить. Повторяет, как попугай!
– Лялька!!
