– Нет, не совсем, а только. тогда было понятно, а вот слова какие. видишь.
– Ну?
– Он говорит: Пушкин великий поэт.
– Подумаешь, новость!
– Да нет. постой, не в том дело, что великий, а в том, что нужно понимать.
– Что же там непонятного?
– Ну да, только не в том дело. Он так и говорит. ага, вспомнил: совершенно верно, совершенно верно, так и сказал: совершенно верно!
– Да брось ты, «совершенно верно»!
– А он так сказал: совершенно верно, в этих словах сказано об этом самом… вот об этом же… ну, понимаешь…
– Ну, понимаю, а дальше?
– А дальше так: Пушкин сказал стихами. и такими, прямо замечательными стихами, и потом. это. еще одно такое слово, ага: нежными стихами! Нежными стихами. И говорит: это и есть красота!
– Красота?!
– Да, а вы, говорит, ничего не понимаете в красоте, а все хотите переделать на другое.
– И ничего подобного! А кто хотел переделать?
– Ну, так он так говорит: вам хочется переделать. на разговор, нет, на язык пьяного хулигана. Вам, говорит, не нужно Пушкина, а вам нужно надписи на заборах.
Володька стоял прямо, слушал внимательно и начинал кривить губу. Но глаза опустил, как будто в раздумье.
– И все?
– И все. Он еще про тебя говорил.
– Про меня?
– угу.
– Интересно.
– Сказать?
– А ты думаешь, для меня важно, как он говорил?
– Для тебя, конечно, не важно.
– Это ты уши распустил.
– Ничего я не распускал.
– Он тебя здорово обставил. А как он про меня сказал?
– Он сказал: твой Володька корчит из себя англичанина, а на самом деле он дикарь.
– Это я?
– угу.
– И сказал «корчит»?
– угу.
– И дикарь?
– Угу. Он так сказал: дикарь.
– Здорово. А ты что?
– Я?
– А ты и рад, конечно?
– Ничего я не рад.
– Я, значит, дикарь, а ты будешь, скажите, пожалуйста, культурный человек!
– Он еще сказал: передай своему Володьке, что в социалистическом государстве таких дикарей все равно не будет.
Володька презрительно улыбнулся, первый раз за весь разговор:
– Здорово он тебя обставил. А ты всему и поверил. С тобой теперь опасно дружить. Ты теперь будешь «культурный человек». А твоя сестра все будет рассказывать, ей девчонки, конечно, принесут, ничего в классе сказать нельзя! А ты думаешь, она сама какая? Ты знаешь, какая она сама?
– Какая она сама? Что ты говоришь?
Александр и впрямь не мог понять, в чем дело: какая она сама? Надя была вне подозрений. Александр, правда, еще не забыл первого ошеломляющего впечатления после того, как выяснилось, что Надя его выдала, но почему-то он не мог обижаться на сестру, он просто обижался на себя – как это он выпустил из виду, что сестра все узнает. Теперь он смотрел на Володьку, и было очевидно, что Володька что-то знает.
– Какая она сама?
– О! Ты ничего не знаешь? Она про тебя наговорила, а как сама?
– Скажи.
– Тебе этого нельзя сказать! Ты такой культурный человек!
– Ну, скажи.
Володька задирал голову в гордой холодности, но и какое-то растерянное раздумье не сходило с его полного лица. И в его глазах на месте прежней высокомерной лени теперь перебегала очередь мелких иголочек. Такие иголочки бывают всегда, когда поврежденное самолюбие вступает в борьбу с извечным мальчишеским благородством и любовью к истине.
И сейчас самолюбие взяло верх. Володька сказал:
– Я тебе скажу, пожалуйста, только вот еще узнаю… одну вещь.
Так был достигнут компромисс. Вмешательство Нади не интересовало друзей, потому что она была в десятом классе, но двурушничество сестры терпеть было нельзя.
Надя Волгина училась в десятом классе той самой школы, где учились и наши друзья. Ясны были пути разглашения пушкинской истории. У этих девчонок гордость и разные повороты головы прекрасно совмещались со сплетнями и перешептываниями, а теперь было известно, о чем они шептались. Они обрадовались такому случаю. Если вспомнить, что вопрос о пушкинских стихах был предложен в самой культурной форме, и на самом деле никто и не собирался переделывать эти стихи на язык хулиганов, и все понимают, что эти стихи красивы, а не только они понимают, и если бы учитель взял и объяснил, как следует, если принять все это во внимание, то на первый план сейчас же выступает коварство этих девчонок. Они делают такой вид, что они разговаривают о «Капитанской дочке», а учителя им верят. А они рассказали Наде о пушкинских стихах. Вот они о чем разговаривают.
И Валя Строгова только в пятом классе такая гордая. А домой она ходит с восьмиклассником Гончаренко под тем предлогом, что они живут в одном доме. И на каток вместе. И с катка вместе. Еще осенью Володька Уваров послал ей записку:
Коля Гончаренко, ах, какой красивый и умный! Только и задаваться нечего».
Видели, как Валя Строгова получила записку на уроке грамматики и как прочитала ее под партой, как она потом злая сидела все уроки и переменки. А на последнем уроке Володька получил ответ:
«Володе Уварову.
