У этого Петьки вся жизнь наполнена завидными вещами. Вчера матрос, а сегодня дядя на самом мосту.
- А чем он служит?
- А он называется начальник моста.
Петя произнес это без бахвальства, но все равно, зависть кольнула в тимкином сердце.
- Может, ты еще скажешь, что он большевик?
- Он так и есть - партийный. Так и есть - коммунист.
- Врешь!
Петя улыбнулся:
- А чего я буду врать?
- Ты думаешь, куда ни посмотри, так тебе все комумнисты?
- Чудак ты какой, так он же и есть коммунист.
- А чего вы лодку сюда не пригоните?
- Куда? На дамбу?
- Вот сюда. Здесь и поставить. Шикарно было бы!
- Сюда нельзя поставить. Пройдут еще три дня или четыре дня, и тогда вода через дамбу пойдет.
- Как? Прямо на "Раек"?
- Прямо на эти дома.
- От здорово! А откуда ты знаешь?
- А отец говорил?
- А оон почем знает?
- Он все знает. Он говорит: несчастье будет, если не удержат. А то как и зальет. Все зальет.
Петя показал на "Раек" и глянул на Тимку серьезными черными глазами.
Тимка глянул по направлению его руки, и в его воображении встали все эти хаты, сады, дворники, плавающие в воде. В Тимкиных глазах загорелось восхищение.
- Вот красиво! Тогда будем здесь на лодке плавать, правда?
Петя нахмурил брови:
- На лодке можно плавать. Только будет жалко.
- Чего тебе жалко?
- А людей?
Тимка засмеялся:
- О! Людей! Вонг же там залито, а люди все целые. И катаются на лодках. А чего жалко? И туда на лодке, и сюда на лодке! А там под мостом аж на самый завод.
- В завод? В завод ни за что не пустят!
- А я попрошу. Я скажу: только на минуточку, посмотрю и назад.
- Воду туда не пустят. Кто тебе пустит воду? Чтобы завод остановился?
Тимка спешно задумался. Остановиться завод не может - это Тимка хорошо понимал, потому что завод в его глазах был наиболе могучим и внушительным явлением. С завода каждый день приходил отец и приносил с собой какой-то особенный, сложный и радостный запах настоящей, большой жизни. И Тимка недолго думал, уступил.
- А чего он остановится? Только под мостами перегородить и все.
В этот воскресный день жизнь протекала не только нормально, но даже весело. На дамбе было оживление, гуляли девушки и молодые люди. Колсеса на подворках приятно и мирно постукивали втулками. Спиридон Самохин похаживал по дамбе, посматривал на Шулудиевку и солидно и аккуратно записывал в блокнот число привезенных досок и колымажек земли. Деловые люди подходили к нему так же спокойно, они разговаривали, неторопливо поворачивались лицами то в сторону Шелудиевки, то в сторону "Райка". Даже шелудиевцы, обыкновенно народ задорный, подьезжали на своих душегубках к берегу и высказывали желания, не имеющие никакого отношения к угрозе наводнения:
- Эй, желтенькая, иди прокачу на быстрой лодочке! А, да это Катя! Катя, чего вам на дамбе ножки трудить? Садитесь.
- Опрокинешь.
- Да какой мне расчет опрокидывать? Старый моряк, что вы!
И некоторые девушки, кокетливо подобрав юбки, спускались с насыпи и осторожно, с приличным случаю волнением ступали носком на шаткую душегубку, а потом оглашали криком все плавни и валились в галантные обьятия лодочника. С дамбы смотрели на них другие девушки и юноши и кричали:
- Катя, не верь ему, он обманщик, у него лодка с дырками!
- Ночевать будешь на крыше!
...А когда наступил вечер, на дамбе разложили костры, новая смена рабочих так же мирно постукивала топорами и втулками подвод, а возле костров собрались разные люди и негромко разговаривали, вспоминали прошлые годы. В их рассказах прорывался изредка смех, и не было ни одного трагического случая.
К вечеру и мальчикам прибавилось заботы и впечатлений. Вообще, за этот день они набегались, насмотрелись, наговорились, наспорились на целый год. А многие и наголодались. Когда стемнело, пришли матери и разыскивали своих слишком впечатлительных сыновей. Некоторые ласково, с тихим, душевным разговором повели детей обедать или ужинать, а кто и толчокм направил бродягу домой, пользуясь для этого естественным удобством мягкого склона дамбы.
А были и такие, что и вовсе не нашли искомого, ходили и спрашивали встречных:
- Не видели Кольки? Ну, что ты скажешь, до чего противный мальчишка!
А Колька в это время, близко познакомившись с хозяином колымажки, сидит на узкой жердине и чмокает на коняку, перебирая в руках веревочные вожжи.
