Патера Шелк и Шелк-ночьсторона. Он решил, что он, последний, стал более высокомерным, чем прежний, хотя и более завистливым тоже.
Из дома долетел его собственный голос:
— Во имя всех бессмертных богов, которые дали нам все, что у нас есть.
Странные дары, временами. Он спас мантейон или, по меньшей мере, отсрочил его разрушение; сейчас, слушая голос его авгура, он понял, что на самом деле его не стоило спасать — хотя его послали спасти его. Он встал, с мрачным лицом, сунул азот обратно за пояс и уронил игломет в карман вместе с тем, что осталось от пакета с иглами; потом стряхнул сзади пыль с сутаны.
Все изменилось, потому что он изменился сам. Когда это произошло? Когда он взобрался на стену Крови? Когда вошел в мантейон, чтобы взять топорик? Давным-давно, когда он влез в окно вместе с другими мальчишками? Или его заколдовала Мукор в своей грязной темной комнате? Если кто-нибудь и мог накладывать заклятия, то только Мукор; она была бесовкой, если бесы вообще существовали. Неужели она пила кровь у бедной Ворсянки?
— Мукор, — прошептал Шелк, — ты здесь? Ты все еще следуешь за мной? — На мгновение ему показалось, что он слышит ответный шепот, как будто ночь зашуршала сухими листьями смоковницы.
Из окна забормотал его голос:
— Вот послушай, что говорят Писания Говорильне-Шелку. Вот топорщится в надежде Ужасный Гиеракс.
— Вот топор, — повторил грубый голос, как будто изображая обнаружение топорика, и Шелк узнал его.
Нет, это сделали не Мукор и его решение взять топорик, и не что-либо в этом роде. Все боги добры, но, быть может, непостижимый Внешний добр каким-то темным образом? Как Гагарка, или как Гагарка мог быть? Внезапно Шелк вспомнил виток вне Витка, неизмеримый виток Внешнего, лежавший под его ногами. Такой темный.
Тем не менее освещенный плававшими в воздухе пылинками.
Шелк опустил руку в карман, нащупал игломет, открыл дверь дома и вошел внутрь.
Резко, как по команде, наступило молчание, когда патера Шелк открыл дверь старого треугольного дома авгура на косом перекрестке Серебряной и Солнечной улиц. Рог, самый высокий мальчик в палестре, сидел, напряженно выпрямившись, на самом неудобном из всех стульев маленького полутемного селлариума; Шелк был уверен, что Рог поспешно рухнул на него, услышав треск щеколды.
Ночная клушица (только войдя внутрь и закрыв за собою дверь, Шелк вспомнил, что назвал птицу Орев) сидела на высокой, обитой тканью спинке жесткого стула для посетителей.
— 'Вет, Шелк, — каркнул Орев. — Хорош Шелк.
— Добрый вечер, Орев. Добрый вечер вам обоим. Пусть Тартар благословит вас.
При виде Шелка Рог вскочил на ноги; Шелк указал ему жестом опять сесть.
— Я извиняюсь. Мне ужасно жаль, Рог. На самом деле. Майтера Роза сказала, что пошлет тебя ко мне сегодня вечером, но я забыл об этом. Так много всего... О Сфингс, Колющая Сфингс, пожалей меня!
Последняя фраза была ответом на внезапную пронзительную боль в щиколотке. Пока он хромал к единственному удобному стулу в комнате, на котором он сидел, когда читал, ему пришло в голову, что сиденье должно быть еще теплым; сначала он захотел пощупать подушку, чтобы удостовериться, потом отверг эту мысль, чтобы не смущать Рога, но все-таки (опираясь на львиноголовую трость Крови) из чистого любопытства положил на сидение свободную руку. Оно было.
— Я сидел там всего минуту, патера. Оттуда я мог лучше видеть твою птицу.
— Конечно. — Шелк сел, удобно устроив сломанную щиколотку на подушечке. — Ты провел здесь полвечера, без сомнения.
— Только пару часов, патера. Я убирался в магазине, пока отец пересчитывал кассу и… и запирал деньги в сейф.
Шелк одобрительно кивнул:
— Хорошо. Только ты не должен говорить мне, где он держит деньги. — Он замолчал, вспомнив, что собирается украсть у Крови весь этот мантейон. — Я никогда не украду их, потому что никогда ничего не украду у тебя или твоей семьи, но невозможно знать, кто может тебя услышать.
— Твоя птица может, патера, — усмехнулся Рог. — Я слышал, что иногда они подбирают блестящие вещички. Кольцо или ложку.
— Нет красть! — запротестовал Орев.
— На самом деле я подумал о человеке-соглядатае. Сегодня я исповедовал одну несчастную юную женщину, и я думаю, что кто-то подслушивал за ее окном. Там, снаружи, есть галерея, и я уверен, что слышал, как под его весом скрипели доски. Мне хотелось встать и посмотреть, но, учитывая мою ногу, он бы убежал раньше, чем я сумел бы высунуть голову наружу, и вернулся бы обратно, без сомнения, как только я бы опять сел. — Шелк вздохнул. — К счастью, она говорила очень тихо.
— Разве тот, кто подслушивает, не оскорбляет богов, патера?
