— «Кем бы мы ни были, мы суть немного плоти, дыхание и управляющая часть. Презри плоть, словно ты умираешь; это только кровь, кости и сеть, паутина нервов и вен. Взгляни и на дыхание, вот что это такое: воздух, и никогда тот же самый, каждое мгновение он выходит наружу и втягивается внутрь. Третье — управляющая часть. Больше не давай поработить эту часть, больше не давай вести себя на ниточках, как марионетку. Больше не жалуйся на свою судьбу и не уклоняйся от будущего»[64].
— Патера Шелк часто говорил нам, что каждый абзац в Писаниях имеет по меньшей мере два значения. — Слова уже выскользнули из горла, когда она сообразила, что видит только одно. Ее сознание лихорадочно принялось искать второе.
— Первое, похоже, настолько ясно, что я буду чувствовать себя глупо, объясняя его, хотя это мой долг. Я уверена, что все вы уже увидели его. Часть, две части, которые упомянул хрезмолог, это именно то, что погибло в нашей дорогой майтере Роза. Мы не должны забывать, что это низменные части, которые ни она, ни мы не имеем причины ценить. Самая лучшая часть, любимая богами и теми из нас, кто знал ее, никогда не погибнет. Значит, это послание для тех, кто скорбит по ней. Для моей дорогой сив и, особенно, для меня.
«
Она мысленно коснулась меча офицера, который приходил арестовать Шелка; ее ладонь страстно захотела схватить его, и что-то глубоко внутри нее, до этого мгновения решительно отвергаемое, внимательно оглядело толпу.
— Я вижу человека с мечом. — На самом деле она не видела, но здесь должны быть дюжины таких людей. — Прекрасное оружие. Вы можете выйти вперед, сэр? Ссудить мне ваш меч? Он нужен мне только на мгновение.
Нарядный головорез, который, видимо, решил, что она обращается к нему, проложил себе дорогу через толпу и дал ей охотничий меч, почти наверняка украденный, с раковинообразной гардой, навершием в виде головы оленя и широким обоюдоострым клинком.
— Спасибо. — Она взяла меч и подняла его вверх, отполированная сталь ослепительно сверкнула под горячими лучами солнца. — Сегодня гиераксдень, день, подходящий для заключительных погребальных обрядов. Мне кажется, можно считать мерилом отношения богов к майтере Роза именно то, что тень смерти застила ее глаза в тарсдень и ее последнее жертвоприношение происходит в гиераксдень. Но что о нас? Разве Писания не говорят и о нас? Разве гиераксдень не для нас, как и для майтеры? Мы знаем, что для нас. Мы знаем, что боги ничего не делают просто так.
— Видите этот меч? — Через нее говорило отвергнутое «я», и она сама — маленькая майтера Мята, которая много лет считала себя только майтерой Мята — слушала себя с таким же изумлением, как и толпа, не зная, что она скажет в следующее мгновение. — Вы носите такие же, многие из вас. И ножи, и иглометы, и маленькие свинцовые дубинки, которые никто не видит, но которые так сильно бьют. И только сам Гиеракс знает, что еще. Но готовы ли вы платить цену?
Она взмахнула мечом над головой. Среди жертв был белый жеребец; блеск клинка или какая-то нотка в ее голосе заставила его встать на дыбы и забить копытами по воздуху; захваченный врасплох даритель вскочил на ноги.
— Потому что цена — смерть! Не спустя тридцать-сорок лет, а сейчас! Сегодня! И эти строчки говорят, что
Рев толпы, казалось, сотряс окрестности.
— Друзья, вот что сказали нам Писания, сказали у этого мантейона. Это и есть второе значение. — Майтера Мята вернула меч владельцу. — Спасибо вам, сэр. Замечательное оружие.
Он поклонился:
— Оно ваше, майтера, в любое время, когда понадобится вам, вместе с твердой рукой, которая держит его.
Майтера Мрамор, стоявшая у самого алтаря, подняла в воздух неглубокую чашу из полированной меди, фокусируя солнечный свет, и от расщепленного кедра поднялся завиток дыма. Пока майтера Мята глядела на него, появились первые бледные, почти невидимые языки пламени. Придерживая длинную юбку, она спустилась по ступенькам к Священному Окну и протянула к нему руки:
— О вы, все боги, примите в жертву эту святую сивиллу. Хотя наши сердца рвутся от горя, мы, родственники и ее друзья, мы довольны. Но мы просим, поговорите с нами, расскажите нам о тех временах, которые придут, как ее, так и наших. Что мы будем делать? Ваш самый легкий намек стал бы драгоценнейшим откровением.
В голове майтеры Мята не было ни одной мысли — драматическая пауза, пока она не вспомнила смысл, хотя и не каноническую формулировку оставшейся части формулы; освященные Капитулом слова полностью испарились из памяти.
— Если вы не хотите говорить, мы и на это согласны. — Она опустила руки.
