Уилл взглянул на свою пустую парту. И вот – на бледном дереве четко вырисовывался спиралевидный бугор из темного камня, весьма похожий на кусок затвердевшего навоза, только с разноцветным блеском по всей поверхности.
Он уставился на него, не решаясь прикоснуться рукой. Наконец он осторожно ткнул его пальцем. И услышал приглушенные смешки, раздавшиеся вокруг.
– Какие-то проблемы, мистер Флетчер?
– Нет, – ответил он и вздохнул. Для него это тоже был последний год, седьмой из семи, и половина пути по тому, что мастера называли Отсеиванием, а студенты – Адской пучиной. Трое его близких друзей уже исчезли в этот последний год – их отбраковали из-за этих безжалостных, нескончаемых испытаний.
Даже Лорел. Она исчезла в одно мгновение. Он мрачно созерцал ее в своих воспоминаниях – ее растрепанные золотисто-зеленые волосы, длинные-длинные кости, пальцы, похожие на молодые, нежные веточки, которые, казалось, расцвели, когда она дотронулась до него. Даже она.
«Что ж, – подумал он, с легким интересом глядя на унылую кучку перед собой. – Я могу пойти и найти ее, если меня отсюда вышвырнут».
В камне открылся синий, сморщенный, налитый кровью глаз.
– В самом деле, мистер Флетчер, – услышал он голос у себя в голове, когда его кости растаяли и попытались увлечь его под стол. – Не сдавайтесь так легко. В любом случае, никому не нравится быть утешительным призом.
Он выпрямился, сжав губы, сдерживая протест. Это было справедливо, заключил он, что голос вторгался в его разум. Профессор Сили будет знать обо всем, что происходит в классе, до самого конца тестов – на случай, если они потеряются, попадут в беду или сбегут в отчаянии.
Каменный глаз сомкнулся, и вернулся звонкий голос профессора:
– К настоящему времени вы все знакомы с тестами седьмого курса. Некоторые из вас обнаружат себя в незнакомых местах, другие останутся здесь. У тех, кому достались задания на бумаге, нет никаких преимуществ. Почти все прошлое существует в письменной форме, так что им будет не менее сложно. Только помните: вы сталкиваетесь с зарождающимися ранними элементами магии и волшебства, и некоторые из них могут показаться вам незнакомыми. Сделайте все возможное, чтобы понять и определить, что вам задано. Думайте о словах, которые использовали бы, чтобы определить то, что от вас требуется. Помните: ваш единственный язык – это магия. И найдите утешение вот в чем: за всю долгую историю школы еще никто не погиб, выполняя задание.
– Слабое утешение, – пробормотал Уилл.
А потом унесся не пойми куда и очутился среди деревьев на протяжном склоне, поросшем луговой травой, под ревущим, будто дракон, ветром.
– Мой камень… – проговорил он на грани паники, кружа над самим собой, оглядывая травы. Его задание происходило нигде, он его забыл, где-то оставил, уже провалил тест.
В воздухе над его ногами приоткрылась щель, и оттуда вывалился камень, стукнув ему по ботинку. Он глянул на него сверху вниз – с облегчением и сожалением одновременно. Никаких глаз не открылось, никто не смотрел на него сердито. Резво колышущиеся травинки, что развевались над камнем, пускали солнечных зайчиков, а потом погружались в тень, исчезая в будто бы бесконечном цикле. Завороженный, Уилл склонился над камнем. Блеск полностью померк под его тенью, и остался виден лишь древний навоз.
Уилл неохотно нагнулся и поднял его. В голове у него возникло воспоминание о сухом голосе одного из ранних учителей: «Чтобы получить власть над чем-то, назови это. Чтобы назвать что-то, познай это. Чтобы познать что-то – стань им».
– Дерьмо, – сказал Уилл, что в общем и целом отражало все происходящее.
Небо лишилось своих цветов. Пошел снег.
Ее голос сулил пищу. Сулил сон. Сулил утро, пробуждение, движение. Нападение. Начало. Конец. Они слышали его с тех пор, как были совсем крошками. Гауда росла вместе с ними, они вместе были детьми. Камо-драконы услышали бы ее голос где угодно.
Как и Сидни – с тех пор, как впервые услышала, как запела Гауда. Во всяком случае почти где угодно. Сидни не могла только понять, откуда у Гауды исходил этот голос – ведь девочка была такой миниатюрной, стройненькой, с рассеянным взглядом на юном круглом личике, который появлялся, когда она прислушивалась к драконам. Она начала петь раньше, чем научилась говорить. Ради нее драконы любили покрасоваться, отчего стало сразу понятно, кем она рождена быть, еще прежде чем она научилась выговаривать это слово – драконопевица.
Ее голос, иногда милый и звучный, иногда – вопиюще возносящийся только чтобы внезапно сбавить темп, переключиться на спокойную колыбельную, – держал камо-драконов в узде, указывал им, что делать.
«Идите ко мне, – сказала она теперь. – Выходите из ветров, из облаков. Приходите и станьте деревьями».
