Книга движений – это паническая философия, повествующая о земных стенах, о тех, кого избирают в свое справедливое заточение, тем самым задав наиважнейший вопрос. Может ли формула духовного скитания быть справедливой в рамках земного счастья и чем она дорожит сама перед собой, глядя в самое дно своего реального проводника? Есть только волнующее стихотворное движение и его расчет перед выстраданной попыткой принять правильное решение либо послужить доказательством бессмертных явлений.
Горячим опустошённым от плутовства вечером слезливый глаз заглянул в древесную прорезь, что развилась еще более от стараний длительных времен. Он печально растворял зрачком действительность лавандового поля, смотрящего ему в ответ, сквозь случайную щель впечатляясь довольно неважно. Бредливо теребя мочки ушных раковин, раздавленный человек горько зачитывал в мыслях шесть правил успеха и медленно плакал, усиливая этим давление в висках. Ведь шли годы, и все повторялось, час от часа. Все по стрелке, все на весах по чайной ложечке. Даже бодрость, надежда, веселье. Казалось ему, что уйдет сезон и все сменится начисто, ибо все его правильные усилия, наконец, зачтутся и в его старательной душе поселится маленькое счастье, самое совершенное и утонченное, служившее в качестве легкого послевкусия от желаемых сделанных дел. Протирая лоб серой дурно пахнущей тряпкой, он грезил о традиционном тосканском ужине, а уж позже вообще упоминал о сладком мешочке из тонкого теста, проговаривая: «Вот бы над этим всем прочесть молитву, не забыть». Шумные пляжи тянулись вдоль морской кромки, белый хлопок смотрелся на движущимся человечке издали, варился томатный суп из рыжих помидоров и медленно стекал грязный присоленный пот по изгибам его работающих мышц. Ветер сегодня с гранями, будто камень в кольце, можно вытянуться к северу и ощутить его холодные тоненькие язычки. Он со смыслом разгибал вечно скрученную спину и, касаясь больной рукой до прогретого затылка, мягко причитал сам себе: «Нет сил моих, и когда же это все кончится». Вечерело в долине его трудов, а он все не сходил с полей, продолжая работать еще пару часов в темноте, ибо это редкая возможность поразмышлять о возможности побега, вообразить себя уходящим на одной из яхт. «Если я до конца поверю в то, что сюда придет моя старость и смерть, то лишу себя всякого сознания, ибо я накрыт душным стеклянным стаканом, у меня нет цены – я обесценен». В пятницу, когда он уйдет в сады собирать несчитанные корзины цитрусовых плодов, где-то к полудню заедет темный пятнистый ягуар и некто в карамелевом костюме вынесет горчичную коробку с самым необходимым и единственным для него. Первое время, все та горчичная коробка успокоительно уговаривала его, он верил, что, отработав свой материальный долг заемщика, люди кредитора по приказу освободят его. Но шло время, обретая форму десятилетия, и все срослось в привыкание, не оставляя гложущий его вопрос: «Неужели я до сих пор не отработал данные мне и впоследствии украденные у меня пять тысяч? Неужто каждая скотская воля, жаждущая экспериментов, имеет подлинное право обманом отбирать мои жизненные возможности, эксплуатировать мое бесценное время за несколько пачек риса и два куска белого мыла в неделю? Мне нужно хотя бы одно новое полотенце и немного белья – я весь износился. Одежду боюсь лишний раз полоскать. И еще очень хочется белого мяса, и крепких, очень крепких сигарет с кофеем».
Падая на матрац, ощущал несносность ног, позвонка, линий шеи, и в его сознании разворачивалась стена падук – кровавая древесина, он отожествлялся с ее колоритом. Он бежал вдоль нее почти всю ночь, ощущая удушливость, самоистребление, смешение запахов.
Внезапно на рассвете подъем уж кончился, сон, когда еще не прогрелся воздух, что-то съев, уходил в долину трудов, мечтая испить вина, в то время когда жадно делили куски земель у моря. «Наверное, в этой жизни я лакей. Тогда, где же хозяйская шуба, на которой отдохнуть впору?», – думалось коричневому от пекла страннику, инфантой попавшему в сжатое кольцо обстоятельств. Вечером снова ставит ящик напротив стены, и слабо глядит в случайную щель, отмечая, что все тело его пронизано цитрусом, в особенности ладони и ногти. Заедая слюной каждое из преследовавших его желаний, шептал: «О, мой великий Бог! Прогони этот час секундной стрелкой. Я знаю, что завтра нет завтра, а ты все даешь и даешь мне последние силы».
«Не плачьте, сеньор, примите подарок», – неожиданно постучался детский голос из-за спины, и человек с покорным лицом мягко обернулся, медля в обороте. Прямо перед ним стояло двое мальчишек, восьми и двенадцати лет, это были две попрошайки с городской площади.
«Подарок?», –
«Ну, да! Ваш день рождения… сегодня сеньор. Вам тридцать три. Кредитор расщедрился, прислал вам ляльку, чтоб потрясли, успокоили», – заметил малыш, указывая на стоящую в стороне избитую проститутку.
«Ах, это… Нет, я не хочу ее», – спокойно отвелся измученный человек.
«Почему? Она гибкая, все может», – загорелся малыш, убеждая в качестве.
«Я подозреваю, но сегодня я плохо пахну, да и она синяя».
«А сеньор – рыцарь», – улыбнулся мальчишка грязной мордашкой, запахивая на себе дырявый пиджак, длина которого спускалась до его колен.
