Мы сошлись тем адским летом, я и Терри, и вдвоем
Мы огнем дышать пытались, что нас создал.
По окраинам кружили с нашим «верую» в зубах,
Спали в старом домике на пляже, напивались в солнцепек.
По закоулкам, по закоулкам
Мы спасались, мы дрались за любовь,
Убегая со всех ног в закоулки.
Гробы называются «Уилтон», «Эксетер», «Балморал» и «Бэкингем»: так любимые покойники получают возможность вступить в загробную жизнь британскими аристократами. Можно заказать медные украшения, бронзовые рукоятки ручной работы и индивидуального пошива креп цвета шампанского с такими же подушками и покрывалами. Более дорогие модели снабжены патентованной регулируемой системой «Вечный покой», некоторые расписаны изнутри и имеют освещенные углубления с изображением Мадонны или репродукцией «Тайной вечери». Только всепроникающее ощущение смерти не позволяет всей этой индустрии окончательно скатиться в область фарса.
Брэд дома, сидит на телефоне, организует все детали, необходимые, чтобы погрузить тело под землю, поэтому я вызвался выбрать гроб, но я не думал, что это окажется так трудно! Я должен определиться с оттенком дерева и декоративными элементами для предмета, который практически сразу зароют в землю. Интересно, что из этого наиболее существенно для трупа?
Готовый товар выставлен в подвале похоронного бюро. Помещение это сильно смахивает на площадку для съемки ситкомов: блестящие лакированные гробы установлены на скромных черных пьедесталах и тщательно отполированы — до выставочного блеска. Эдакий автосалон для свежепреставившихся. В воздухе чувствуется легкий аромат лака и лимонной пропитки. Я рассеянно брожу среди гробов, размышляя о том, что абсолютно не важно, какой я выберу, и все равно страшно боюсь выбрать что-то не то. Если совершить в жизни столько ошибок, сколько совершил я, невольно вырабатываешь здоровый пофигизм в принятии решений, но тут же речь о вечности, и это меня пугает.
Меня обслуживает Ричард, толстый, дерганый, с навечно прилипшим выражением глубокого сочувствия на лице. Я его помню, он жил неподалеку: такой грустный упитанный мальчик, который никогда не мог заправить всю рубашку в штаны, один какой-нибудь конец всегда торчал. Он нервно следует за мной по залу, потея и тяжело дыша, излагает все достоинства более дорогих гробов, а когда я прямо спрашиваю о цене, кажется слегка оскорбленным: мол, в такой момент разговор о деньгах просто неприличен. По всей видимости, ему причитается определенный процент с каждой покупки, что не очень-то красиво, учитывая специфику его профессии. Коллективная скорбь всех жителей Буш-Фолс поможет его детям закончить колледж.
В конце концов я выбираю «Эксетер» красного дерева, который без налогов стоит пять тысяч шестьсот долларов. Думаю, не поторговаться ли, но потом решаю, что это будет совсем неприлично, а кроме того, мне страшно хочется покончить с этим делом и поскорее выбраться отсюда. Ричард подобострастно кивает и протискивает свои крупные формы за смехотворно маленький черный письменный стол в конце зала, чтобы оформить покупку.
— С вас еще шестьдесят долларов за охлаждение, — информирует он меня.
— За что, простите?
Он отрывается от бумаг:
— За охлаждение тела. Мы поддерживаем низкую температуру все время до погребения. Это стоит тридцать долларов в сутки.
— А, понятно. — Я уже жалею, что спросил.
— У вас еще скидка семь процентов, как у «Кугуаров».
— Что?
Ричард смотрит на меня:
— Ваш отец ведь играл за «Кугуаров»?
— Играл, — отвечаю.
— Ему положена семипроцентная скидка.
— Повезло ему.
Ричард поднимается из-за стола под шипящий звук облегчения, издаваемый его креслом, и протягивает мне чек:
— Снова повторю, что искренне сожалею о вашей невосполнимой утрате.
— Спасибо, — говорю я, размышляя о том, что при десяти процентах комиссионных он только что за пятнадцать минут заработал шестьсот баксов, поэтому вряд ли он уж очень сильно сожалеет. Но опять же, лично я только что выбрал вечное пристанище своему отцу, с которым не разговаривал семнадцать лет, поэтому я просто пожимаю мягкую и влажную руку Ричарда и радостно сматываюсь.
Многие жители Буш-Фолс сочли своим долгом явиться на похороны, и, по их мнению, смерть моего отца совершенно не является поводом перестать пялиться на меня во все глаза. Они кружат по залу и мерят меня взглядами — от изучающих до откровенно враждебных. Одно дело просто знать, что большая часть местного населения меня презирает, и совсем другое — оказаться с этими людьми под одной крышей. Напоминает детские кошмары, когда снится, что приходишь в школу и вдруг обнаруживаешь, что явился без штанов. Нагота, может, и воображаемая, но леденящий холод в животе — самый настоящий.
