— Ну, понятно, один — гей, второй опоздал на поколение, так что отвечу-ка я лучше «минет» — в целях экономии времени. По крайней мере, ничего объяснять не придется, — говорю я, и мы дружно смеемся. — Ну чего, спускаемся, что ли?
Удивительно, как стихает толпа, когда мы все втроем встаем и пускаемся в опасный путь с уступа: Джаред слезает первым, помогая мне спустить Уэйна. Как только мы добираемся до крыши, зрители начинают бешено хлопать, приветствуя нас криками, как будто рок-музыкантов: «Спасибо, Буш-Фолс!», «Счастливо оставаться!», «Да хранит вас бог!».
У лестницы нас поджидает Мыш с помощником и двумя санитарами. Санитары подходят с двух сторон к Уэйну и аккуратно сопровождают его вниз. Помощник шерифа достает наручники, и Мыш берет нас с Джаредом под стражу за хулиганство и препятствование работе органов правопорядка. Видно, мы помешали проведению какой-то спасательной операции.
Карли поехала со скорой, чтобы проследить за Уэйном, поэтому мне ничего иного не остается, как сидеть с Джаредом в камере в полицейском участке и ждать, пока Синди его заберет. Она появляется за решеткой камеры в джинсах и темно-синей рубашке поло, которая налезла бы и на пятилетнего ребенка, и смотрит на меня, пока Мыш отпирает засов.
— Синди, мне очень жаль, — говорит он, отодвигая дверь. — Они вмешались в операцию на глазах у всей школы, и я не мог их просто так отпустить. — Он подобострастно смотрит на нее. — Плохой был бы пример для ребят.
Мыш заметно нервничает, и я начинаю понимать, что он, как и большинство его ровесников мужского пола, с детства боготворил Синди и это никуда не делось. Даже теперь он не может справиться с собой и переводит взгляд с ее лица вниз, туда, где под крошечной футболкой внушительно выпирает грудь.
— Я все понимаю, — говорит Синди, пристально и сурово глядя на меня. — Это больше не повторится.
Я иду к выходу вслед за Джаредом, но как только он проходит мимо Мыша, тот преграждает мне дорогу.
— А ты куда собрался? — обращается он ко мне.
— А разве не домой?
— Не думаю. Твое дело еще не рассмотрено.
— Ты что, смеешься?
По-видимому, Мыш хотел изобразить на лице презрительную усмешку.
— Мальчишку мы отпускаем, — говорит он, запирая решетку на засов. — А что с тобой делать, я пока не решил.
— Что за бред, — говорит Джаред.
— Молчи, — цыкает на сына Синди тихим, дрожащим голосом.
— Мы помогали ему спуститься, мам. Мы ничего плохого не делали.
— Вы препятствовали действиям полиции, — говорит Мыш.
Джаред холодно смотрит на Мыша и говорит:
— Я не тебе, придурок.
— Джаред! — визжит Синди, хватая его за руку. — Немедленно замолчи!
— Может, тебе понравилось в камере? — говорит Мыш, багровея.
— Нет! — быстро отвечает Синди. — Мы уходим.
Она утягивает Джареда по коридору к стойке дежурного, и Мыш отправляется за ней, не сводя глаз с ее задницы. Через мгновение она возвращается одна и смотрит на меня через прутья.
— Почему ты еще здесь? — требовательно спрашивает она.
— Потому что Мыш еще со мной не наигрался.
Она нетерпеливо фыркает:
— Почему ты не уехал назад, в Нью-Йорк?
— Знаешь, — говорю я, подходя к решетке, — за последние несколько дней меня только ленивый об этом не спросил. Не будь я так уверен в себе, мог бы решить, что мне не рады.
Синди сухо скалится в ответ, и в результате этой отвратительной гримасы от ее безупречной красоты не остается и следа. Одним из недостатков идеальной внешности является то, что любое уродство в ней так и режет глаз, как грязные следы на белом ковре.
— Тебе тут не рады, — говорит она. — Ты никогда не проявлял никакого интереса к своей семье, и теперь все, на что ты способен, — это вести себя как несовершеннолетний преступник. Джаред и без тебя все время ввязывается во всякие истории. Не хватало еще, чтобы знаменитый дядя-бездельник его подстрекал!
— Уэйн был на крыше, и я пошел ему помочь, — горячо говорю я. — Джаред сам явился, и я просил его убраться.
Она раздраженно отмахивается от моих слов.
— Семнадцать лет тебя было не слышно и не видно. — В голосе звенят стальные нотки. — Сделай милость, избавь нас от своей наркоты и прочих милостей и катись в свой Нью-Йорк. Здесь тебе не место.
Прошу отметить, лично я не пялюсь на ее зад, когда она, развернувшись на каблуках, стремительно выходит из комнаты. Я слишком занят: пытаюсь разобраться, что же меня гложет — праведный гнев или элементарная жалость к себе пополам с жаждой мщенья.
Карли появляется в районе трех и живо приводит Мыша в разум, угрожая серией публикаций на тему недопустимых методов в работе полиции. К этому моменту я нахожусь уже в глубочайшей депрессии, чувствуя себя бесконечно одиноким и всеми презираемым.
— Как там Уэйн? — спрашиваю я, когда мы спускаемся с ней по ступеням полицейского отделения. Она одета так же, как и утром, но на каком-то этапе ее перемещений с волос исчезла заколка, и они теперь свободно раскиданы по плечам.
— Дома отдыхает, — отвечает она, а потом смотрит на меня искоса. — Вы с ним обсуждали его переезд к тебе?
— Ага.
— Что ж, я надеюсь, ты говорил всерьез, потому что он планирует переехать в ближайшее время.
