– Алеша, в нашем доме подлецов не должно быть. Ребенку нужен отец.
В тот момент одна-единственная мысль пронеслась у него в голове: после всего, что они прошли вместе, после страшной войны; и вот теперь, когда его жизнь только начала налаживаться и появились неплохие перспективы? Он стоял и молча смотрел то на мать, то на Арину. Все притихли, понимая – все будет так, как решит Анастасия Сергеевна. Уже много лет подряд все они обязаны ей не только рождением, но и жизнью после блокады, и всем, что у них теперь есть.
– Не переживай, Алеша, мы поможем. Институт закончишь, Ариночка пока может прервать образование, училище всегда подождет, тут без сомнений. Так что решайте, молодые, что да когда. Грех на душу не возьмем, правда, Алеша?
Несколько дней после очной ставки Алексей не мог уснуть, он вспоминал жизнь своей семьи; его отца и тайну, окутавшую его появление в доме матери. Эх, была бы Софья жива, теперь-то он точно выудил бы из нее все, что она знала; потом блокада и гибель Вячеслава Николаевича, потом смерть сестры и Софьи Игнатьевны. Старый еврей и его большая квартира, ночной лед Ладожского озера, а потом красивый черный автомобиль и полковничья рука, крепко обнимавшая мать за талию.
Через месяц с небольшим Арина переехала из общежития в дом на Петроградской. Свадьба была скромной; только Осиповы, Чернышев и пара школьных коллег Анастасии; родителям Арины отправили телеграмму. Молодая жена ушла в академический отпуск и с первого дня своего пребывания в квартире принялась за хозяйство. Больше всех ее появлению обрадовалась Леночка; тут все ясно – вопросы уборки и еды теперь были решены сами собой. Алексей старался сохранять бодрость духа и чтобы как-то отвлечься от сложившейся ситуации, с головой погрузился в учебу и работу. По утрам будущий отец торопливо спускался по ступенькам к парадной двери и ровно через пять минут как будто совершенно забывал о произошедшем; до самого вечера он не вспоминал о том, что жизнь его круто переменилась буквально за один месяц. Однако за ужином он ощущал, как над ним нависает тоскливое душное облако – как Алексей ни пытался быть веселым, он впадал в печальное и раздраженное оцепенение. Арина чувствовала его недовольство и старалась найти себе ка кое-нибудь важное занятие в другой комнате.
Странное дело, но поперек всей житейской логике деревенская девочка оказалась не очень хорошей хозяйкой. Ее уборка оставляла желать лучшего, постиранные вещи почему-то тут же становились серыми, включая белые рубашки мужа, да и стряпня была сварганена на скорую руку; заправка в супе порезана большими невкусными кусками, а пюре, какой картофель ни попадись, всегда было комочками. Каждую ночь Алексей исправно выполнял супружеский долг; он старался закрыть глаза и представить себе страстную докторшу – с ней они вытворяли такие штуки, о существовании которых он даже не подозревал.
По прошествии нескольких месяцев Алексей в отчаянии написал матери письмо, суть которого свелась к одной-единственной фразе: «Не могу любить ее, мама, не могу…» Но письмо осталось без ответа; чем больше рос живот, тем яснее становилось, что ничего уже не поменяешь, не стоит и пытаться, а что дальше – лучше не думать. За пару месяцев до родов всей семьей отмечали день рождения Чернышева; Анастасия накрыла стол в военной квартире; из гостей только пара сослуживцев мужа, Алексей, Елена и Арина. Будучи уже сильно под хмельком, Степан Иванович обнял Алексея за шею, наклонился и негромко сказал:
– Ты смотри, Леха, не дури. Тебе сейчас карьеру делать надо. Разведенных в партию не берут, а ты ведь не хочешь за Урал по распределению… Так что раскинь мозгами.
В январе сорок восьмого года у Арины родилась девочка, всего два с половиной килограмма весом, но в целом вполне здоровая. Назвали Натальей. Вместо оживления и счастливой неразберихи, какая обычно случается в доме после появления ребенка, квартира на Петроградской совсем опустела. Елена досрочно заканчивала вечернюю школу, параллельно пошла работать в столовую при институте, где учился Алексей; вечерами сидела в библиотеке, активно готовясь поступать на вечернее отделение в институт пищевой промышленности. Решение не быть учителем английского языка пришлось не по вкусу матери и отчиму, но девчонка настояла на своем. Кто жил при социализме, тот знает: работник общественного питания в любом виде – заведомо богатый человек. Что касается Алексея, то помимо работы и учебы он вступил в коммунистическую партию и уже имел прочное положение в парткоме института. Теперь он был занят еще больше и приходил домой не раньше девяти вечера. К тому же как раз в апреле сорок восьмого года в его институт из Ташкента перевелась прекрасная девушка Тамара; под чутким руководством Алексея она получила хорошую комнату в общежитии, где проживала совершенно одна. Также Тамара познакомилась с самыми придирчивыми педагогами, которые согласились помочь ей догнать остальных студентов и успешно сдать сессию.
