Все те, кто против государей произнес это изречение, без сомнения имели в виду злых князей, живших в одно время с Макиавелли, деяниями которых он руководствовался, или всех, кого обольстила жизнь кого-либо из тиранов, этого позорного пятна человечества. Я прошу этих судей, дабы они приняли во внимание то, что соблазн престолом бывает слишком силен, чтобы против него устояла добродетель, присущая человеческой природе, и поэтому не стоит удивляться, если среди столь великого числа добрых государей можно найти несколько злых. Так, из числа римских императоров, исключив Нерона, Калигулу и Тиберия, каждый с удовольствием вспоминает Тита, Траяна и Антония, приобретших добродетелью священное имя.
Таким образом, считаться должно за великую несправедливость, если бы бремя, которое принадлежит только некоторым из них, возложено было на всех государей, и поэтому следовало бы в жизнеописаниях сохранять имена только замечательных властителей. И напротив, имена других, вместе с их небрежением, неправедностью и пороками, предавать вечному забвению. Правда, от этого уменьшилось бы число исторических книг, однако возвысилось бы человечество, и честь быть включенным в историю, и сохранить имя свое для будущих времен, или, лучше сказать, предать себя вечному воспоминанию, стало бы воздаянием за добродетель. Тогда Макиавеллиево сочинение не заражало бы больше политических кабинетов. Тогда бы каждый гнушался противоречий, в которые беспрестанно впадает Макиавелли, и свет согласился бы предпочесть истинную, основанную на правосудии, остроумии и милосердии, науку государственного управления несправедливому и гнусному учению, которое Макиавелли дерзнул предложить человечеству.
Если кто-либо пожелает основательно рассуждать о некоторых вещах, то ему надлежит прежде всего исследовать их свойства и, насколько это возможно, рассмотреть им предшествующее; в этом случае ему нетрудно будет вывести отсюда и все возможные следствия. Прежде, нежели Макиавелли разделил державы по свойственному им образу правления, надлежало ему, по моему мнению, исследовать начало оного и показать причины, побудившие вольный народ взять себе государя.
А поэтому разве не следовало бы ему, как мне кажется, в книге, в которой он принялся проповедовать о злодеяниях и бесчеловечности, сначала напомнить о том, чем истребляется варварство? Макиавелли не говорит о том, что народы в целях спокойствия и безопасности считают необходимым иметь судей для прекращения ссор, войско – для защиты от неприятеля, государей – для соединения частного с общенародным благом, что они ради своей пользы избирают из своего числа мудрейших, справедливейших, некорыстолюбивых, дружелюбных и мужественных людей.
И каждый государь должен почитать такой суд важнейшим для себя делом и должен стремиться вершить его ради благоденствия народа, которое государь обязан предпочитать всем прочим выгодам. Правитель не является неограниченным собственником народа, но выступает для своих подданых не кем иным, как верховным судьей. Но поскольку я предпринял последовательное опровержение вредного учения Макиавелли, то считаю нужным высказывать свое мнение в той мере, в какой его определяет содержание каждой главы.
Наследственное право государей делает поступки тех, кто беззаконным путем присваивает чужие земли, еще более жестокими. Они попирают ногами первый закон смертных, который состоит в том, что объединение людей в державу происходит ради защиты от им подобных, и это тот самый закон, который осуждает бессовестных победителей. Они прямо вступают в противоречие с волеизъявлением народа. И наоборот, если народ находится под властью государя, который поработил его насильно, то в таком случае он не только самого себя, но и всю свою собственность жертвует ему, чтобы тем самым удовлетворить ненасытность и своенравие тирана.
Впрочем, существуют три законных средства, с помощью которых можно стать государем: по наследству, по выбору того народа, который имеет право выбора, и третье – если некто овладеет вражескими землями в результате справедливой войны. Все это полагаю я за основание, на которое буду ссылаться в последующих своих рассуждениях.
Люди, как правило, ко всему тому, что в себе заключает древность рода, испытывают особенное почтение, и если говорить о власти, которую она имеет над смертными, то ни одно иго не бывает сильнее и не выносится столь охотно, как это. Я далек от мысли, чтобы противоречить Макиавелли в том, в чем каждый с ним соглашается: да, наследственными государствами управлять удобнее всего.
