Натаниэль махнул рукой.
– И потом, – сказал он, – Ты слышал про женское божественное начало? Мать-природа там, Земля-матушка, великая родительница, раздвинувшая ноги для того, чтобы родить саму себя?…
– Ну?…
– Что – ну?…
– Ну слышал.
– Ну так это же Ты, так?…
– Ну допустим Я. – Господь насторожился. – А что не так?…
– Ну я Тебя поздравляю, – сказал Натаниэль, – ну что не так. Ты бородатая женщина. Можешь в цирк на полставки устроиться.
Господь вздохнул и снова погладил бороду.
– 'ни символ плодородия. – сказал Он. – 'ни растут.
– Это Ты только что придумал. Не было ни у кого бородатых богинь.
Они снова замолчали.
– У викингов были. – сказал вдруг Господь.
– У кого?… – не понял Сатана.
– Ну у этих. С рогами. Они все были маленькие и бородатенькие.
Натаниэль задумался.
– Не, не, у них жены были, – сказал он уверенно, – круглые такие жены, румяные. Жен ты слепил из поднявшегося теста, чтобы они были аппетитными. А мужей ты вылепил из глины и грязи, и они все время месили эту глину и не мыли лица, пока жены месили тесто.
– Да?…
– Точно.
– Ты уверен?… – Господь обескуражено замолчал.
– Уверен.
– Из теста?…
– Да. Из соленого теста. Они пекли булочки и коптили салаку.
– А осталось?…
– Что осталось?…
– Тесто осталось, нет?…
Натаниэль склонил голову к плечу.
– А Тебе зачем?… На холоде стоит.
Господь шмыгнул носом и укрылся одеялом как плащом.
– А пожрать че-нибудь есть?… – спросил Он.
Иуда Искариот помедлил еще секунду и, вдохнув зачем-то полной грудью, спрыгнул с осинового сука.
Веревка нежно скользнула по его горлу и перед глазами Иуды поплыли быстрые цветные круги. За белым последовал желтый, за желтым – красный, за красным не было ничего.
Совершенно ничего. Иуда моргнул. Ничего. Полная, абсолютная темнота. Он поднял руки и ощупал шею – ни веревки, ни следов от нее не было.
Еще раз моргнув, Иуда опустил руки и осторожно выдохнул. Затем вдохнул.
Темный воздух был очень сухим и пах холодным дымом. Пальцы Иуды коснулись чего-то мягкого и сухого, он стоял на этом чем-то коленями.
«Пепел», понял Иуда, поднеся пальцы к лицу. Он попытался встать, но ненадежный грунт подался под ним и теперь он стоял на одной, по колено увязшей, ноге. Иуда присел на вторую ногу и попытался освободиться.
Когда ему это удалось, его глаза уже слезились от сухого воздуха и кромешной тьмы, а в ушах начало звенеть от тишины и ужаса. Иуда попытался закрыть глаза, но не смог и продолжал таращиться в черное никуда.
Вдруг к тонкому звону в ушах добавилось бормотание – оно становилось все громче и пронзительней и Иуда уже не был уверен, что ему кажется.
Обернувшись, Иуда увидел тусклое пятно серого света, ползущее справа налево.
Он замер, не отрывая от пятна текущих глаз. Тусклый свет прорезал ослепительно белый луч и над верхушкой холма, на котором увяз Иуда, поднялась шевелящая губами голова очень тощего старика с безумным блеском в глазах и сияющим обручем вокруг клочковатых редких волос. Старик, не переставая бормотать, уставился на Иуду, Иуда уставился на старика.
Сияние вокруг морщинистого лба освещало не только своего носителя, но и изрядную часть местности – стали видны черные холмы и барханы, грандиозные и уходящие за пределы светового круга. Пепел оказался смешан с чем-то, что Иуда сперва принял за мелкую гальку. Пеплом же был покрыт безумный старик, в бороде его запуталось множество белых галечек.
Иуда запустил пальцы в пепел и в руке его остался маленький мягкий цилиндрик.
Престарелый светильник сидел, не двигаясь – шевелились только сухие губы – и глядел на Иуду почти дружелюбно. Иуда посмотрел на цилиндрик – на цилиндрик тонкими, неизвестными ему, литерами был нанесен тетраграмматон. Иуда отряхнул руки, от которых теперь исходил неприятный запах пожара, и прислушался к бормотанию старика. Он подумал, что старик говорит на неизвестном ему языке, но не смог отличить ни отдельных слов, ни даже отдельных звуков – голос старика напоминал шум болельщиков, собравшихся поспорить – какая волна придет к берегу моря первой. Тем не менее старик явно обращался к Иуде.
– Эээ… – попытался сказать Иуда, чтобы как-то начать разговор, но буква застряла в пересохшем горле и ему пришлось громко откашляться.
Старик вскочил, высоко вскинув руки, и побежал вниз по холму, не переставая бормотать ни на секунду.
– Стой! – закричал Иуда, не желая оставаться в темноте. Он кинулся за мечущимся в середине собственного светового пятна стариком, не удержался на ногах и мягко покатился вниз по склону с осыпающейся волной. Когда он очутился у основания, яркий старик уже вскарабкался на следующий гребень и через пару секунд исчез. Отплевываясь от мягко кружащегося пепла, Иуда полез наверх, надеясь снова увидеть свет.
Улегшись животом на краю гигантской пепельной гряды, Иуда отер глаза рукавом и, прищурившись, начал высматривать старика. Гигантский солнечный зайчик будто метался по склонам холмов, до которых старик явно не мог добежать за прошедшее время. Иуда попытался отдышаться.
