У этой старухи был сын по имени Наср, рослый человек, который управлял одной из деревень моего отца, да помилует его Аллах, вместе с другим человеком, по имени Бакийя ибн Усайфир. Этот Бакийя рассказал мне следующее: «Как-то вечером я направился в город, намереваясь зайти к себе домой по одному делу. Когда я приближался к городу, я заметил среди могил при свете луны какую-то фигуру, не похожую ни на человека, ни на зверя. Я остановился со страху поодаль от нее, но потом сказал себе в душе: „Не будь я Бакийя! Что это за страх перед одним существом?“ Я положил свой меч, щит и копье, бывшие со мной, и стал потихоньку двигаться вперед. Я услыхал, что это существо поет и кричит. Приблизившись, я прыгнул на него с кинжалом в руке и схватил его, но вдруг оказалось, что это Бурейка. Она сидела верхом на палке с непокрытой головой и взъерошенными волосами и ржала и гарцевала между могилами.
„Горе тебе! – воскликнул я. – Что ты делаешь здесь в такое время?“ – „Колдую“, – ответила она. „Да обезобразит Аллах тебя и твое колдовство, – воскликнул я, – и твое ремесло среди всех ремесел!“»
Твердость души у этой собаки напомнила мне о поступках женщин во время нашего столкновения с исмаилитами, хотя эти поступки были иного рода. Предводитель исмаилитов Алаван ибн Харрар столкнулся в тот день в крепости с моим двоюродным братом по имени Синан ад-Даула Шабиб ибн Хамид ибн Хумейд, да помилует его Аллах. Он был мой сверстник и ровесник – мы с ним родились в один день – в воскресенье двадцать седьмого числа второй джумады 488 года [315]. Синан ад-Даула не участвовал в этот день в бою, а я был как бы осью всего сражения. Алаван хотел привлечь его к себе и сказал ему: «Вернись в свой дом, возьми оттуда все, что можешь, и выходи – тебя не убьют, а крепостью мы уже овладели». Синан возвратился в дом и сказал, обращаясь к своей тетке и женам его дяди: «У кого есть что-нибудь, передайте мне», – и каждый из них дал ему что-нибудь. В это время в дом вдруг вошел человек в кольчуге и шлеме с мечом и щитом в руке. Когда Синан увидел его, он уверился, что умрет. Вошедший снял шлем, и оказалось, что это мать его двоюродного брата Лейс ад-Даула Яхьи, да помилует его Аллах.
«Что ты хочешь сделать?» – спросила она Синана. «Я возьму с собой все, что могу, – ответил он, – спущусь из крепости по веревке и буду себе жить на свете». – «Скверно ты делаешь, – ответила ему тетка. – Ты оставишь своих двоюродных сестер и жен этим чесальщикам шерсти, а сам уйдешь? Какова-то будет твоя жизнь, когда ты опозоришь себя перед семьей и убежишь от нее. Выходи! Сражайся за своих, пока тебя не убьют среди них. Накажи тебя Аллах еще и еще раз».
Она удержала его от бегства, да помилует ее Аллах, и после этого он был одним из славнейших всадников.
Моя мать, да помилует ее Аллах, раздала в этот день воинам мои мечи и казакины. Она пошла к моей старшей сестре и сказала ей: «Надевай твои сапоги и покрывало». Та надела, и матушка свела ее на балкон в моей комнате, который возвышался над долиной с восточной стороны. Она посадила сестру на балконе, а сама села у его дверей. Аллах, да будет ему слава, даровал нам победу над врагами, и я зашел в дом, желая взять что-то из оружия, но не нашел ничего, кроме ножен мечей и мешков от казакинов.
«Матушка, где мое оружие?» – спросил я. «О сынок, – ответила она, – я отдала его тем, кто сражался за нас, так как не думала, что ты уцелеешь». – «А что делает здесь моя сестра?» – спросил я. «Я посадила ее на балкон и сама села около нее; если бы я увидала, что батыниты добрались до нас, я бы толкнула ее и сбросила в долину. Лучше мне видеть ее мертвой, чем в плену у этих мужиков и шерсточесов!»
Я и сестра поблагодарили ее за это, и сестра воздала ей добром. Такая гордость еще сильнее, чем гордость мужчин.
В этот же день одна старуха, невольница моего деда эмира Абу-ль-Хасана Али [316], да помилует его Аллах, которую звали Фануна, закрылась покрывалом, взяла меч и бросилась в бой. Она не переставала сражаться до тех пор, пока мы не одержали верх и не превзошли числом своих противников.
Нельзя отрицать у благородных женщин храбрости, гордости и правильности в суждениях. Однажды я выехал с отцом, да помилует его Аллах, на охоту. Он очень любил охотиться, и у него было такое собрание соколов, ястребов, кречетов, гепардов и охотничьих собак, какое едва ли было у какого-нибудь, кроме него. Он выезжал во главе сорока всадников, своих детей и невольников, и каждый из них был опытный охотник и знающий зверолов. У него в Шейзаре было два места охоты. Один день он ехал на запад от города к реке в тростниковые заросли и охотился там за рябчиками, водяными птицами, зайцами и газелями и бил кабанов, а другой день уезжал в горы, расположенные к югу от города, чтобы поохотиться за куропатками и зайцами.
Однажды мы были в горах, когда пришло время вечерней молитвы. Отец сошел с коня, и мы все спешились, и молились каждый отдельно. Вдруг к нам вскачь подъехал слуга и крикнул: «Вон лев!»
