Правило жизни: социально всему подчиняться.
Женитьба хороша, потому что искусственна. — Притворство и абсурд — признак человеческого.
Другая тоска или та же самая, более низменная, более приближенная к нам, больше наедине с нами, но она — с нами.
Я изумился всем телом.
Непоследовательный подданный всех ощущений, которые ранят за пределами причины, обусловленной их происхождением от раны, ревнующий ко всем прямым последствиям абсурда и…
Как ребенок, что бежит и останавливается, волоча высокие взмахи коротких ног и учащенно дыша…
Г. Жункейру[64]? Его творчество мне глубоко безразлично. Я его уже видел… Никогда не мог восхищаться поэтом, которого смог увидеть.
Мне любопытны все, я жаден до всего, ненасытен от мысли обо всех. Меня тяготит, как потеря ‹…›, представление о том, что всего нельзя увидеть, прочитать, помыслить…
Но я не смотрю внимательно, не читаю со значением, не думаю последовательно. Во всем я — полный и никчемный дилетант.
Моя душа слишком слаба даже для того, чтобы обладать силой собственного энтузиазма. Я создан из развалин неоконченного, и мое бытие мог бы охарактеризовать пейзаж отказов.
Я блуждаю, если сосредоточиваюсь; все во мне декоративно и неопределенно, словно спектакль в тумане.
Эта плотская склонность превращать всякую мысль в выражение или, скорее, мыслить всякую мысль как выражение; видеть всякое переживание в цвете и форме и даже всякое отрицание в ритме ‹…›
Я пишу с высокой насыщенностью выражения; я даже не знаю, что есть то, что я чувствую. Я наполовину лунатик, наполовину ничто.
Женщина, которой я являюсь, когда знаю себя.
Опиум царственных сумерек и чудо, раскинувшееся в темноте, к руке, освобождающейся от лохмотьев.
Иногда так велик, так быстр, так обилен сосредоточенный поток образов и точных фраз, который течет в моей невнимательной душе, что я злюсь, скручиваюсь, плачу оттого, что должен их потерять — потому что я их теряю. У каждого из них было свое мгновение, за пределами которого его невозможно вспомнить. И во мне остается, как во влюбленном — тоска по любимому лицу, которое он едва увидел и не запомнил, память о моем состоянии, подобном состоянию мертвых, о том, как я склонялся над бездной быстрого прошлого образов и идей, мертвых фигур из тумана, из которого они и образовались.
Текучий, отсутствующий, несущественный, я теряюсь в себе, как если бы тонул в небытии; я — минувший, и это слово, которое говорит и останавливается, выражает все.
Ритм слова, образ, который оно вызывает, и его смысл как идеи, непременно соединившись в каком-нибудь слове, становятся для меня объединенными посредством разделения.
Просто подумав о слове, я бы понял понятие Троицы. Я думаю о слове «бесчисленный» и выбираю его как пример, потому что оно абстрактно и бесполезно. Но если я слышу его в моем существе, большие волны катятся с шумом, который не прекращается в бесконечном море; образуют созвездия небеса, причем не из звезд, а из музыки всех волн, в которых сопрягаются звуки, и мысль о бесконечно текущем, словно развевающееся знамя, открывается звездам или звукам моря и мне, отражающим все звезды.
То, что дон Себастьян[65] возвращается сквозь густой туман, не противоречит истории. Вся история блуждает туда и обратно среди туманов, и самые крупные битвы, о которых рассказывают, самая изысканная роскошь, самые значительные достижения суть не более чем спектакли в тумане, свиты в угасающей сумеречной дали.
Душа во мне выразительна и материальна. Я либо цепенею в небытии чувствительного льна, либо пробуждаюсь, и если пробуждаюсь, то проецирую себя в словах, как если бы в них открывались глаза моего существа. Если я думаю, мысль возникает в самом моем духе в виде сухих, размеренных фраз, и я никогда не могу как следует различить, думаю ли я перед тем, как это говорю, и есть ли во мне слова после того, как я это скажу. Во мне всякое переживание есть образ, а всякая греза — положенная на музыку картина. То, что я пишу, может быть дурным, но оно еще более ‹…› чем то, что я думаю. В это я иногда верю.
С тех пор как я живу, я повествую себя, и самая незначительная тоска, испытанная мной, если я склоняюсь над ней, рассыпается вследствие магнетизма ‹…› на цветы, окрашенные в цвета музыкальных бездн.
Письмо, адресованное Жоао де Лебре-и-Лима[66], от 3 мая 1914 года:
