Вся эпоха (не без скрипа, конечно) мало-помалу стала называться пушкинской. Все красавицы, фрейлины, хозяйки салонов, кавалерственные дамы, члены высочайшего двора, министры, аншефы и не-аншефы постепенно начали именоваться пушкинскими современниками, а затем просто опочили в картотеках и именных указателях (с перевранными датами рождения и смерти) пушкинских изданий. Он победил и время и пространство.
Говорят: пушкинская эпоха, пушкинский Петербург. И это уже к литературе прямого отношения не имеет, это что-то совсем другое. В дворцовых залах, где они танцевали и сплетничали о поэте, висят его портреты и хранятся его книги, а их бедные тени изгнаны оттуда навсегда. Про их великолепные дворцы и особняки говорят: здесь брвал Пушкин, или: здесь не бывал Пушкин. Все остальное никому не интересно. Государь император Николай Павлович в белых лосинах очень величественно красуется на стене Пушкинского музея; рукописи, дневники и письма начинают цениться, если там появляется магическое слово „Пушкин":
И в этом контексте обретают экспрессивную окраску слова, которые обычно нейтральны: извергнуть, как инородное тело (о поэте), океан (грязи), здесь бывал Пушкин; резко отрицательно звучат наименования враждебных поэту предметов, понятий: высший свет, высочайший двор, полицейский надзор, безграмотный Петербург, насмешливо-иронически — характеристики особ, окруженных в светском обществе ореолом величия: бедные тени, государь император очень величественно красуется, опочили (в картотеках) и т. д.
Эмоциональность речи усиливают разнообразные стилистические приемы, используемые автором цитированных строк: графически выделяются противопоставленные местоимения ОН — ОНИ: многократно повторяется имя поэта, как и произведенное от него определение — пушкинский, длинные рады однородных членов сообщают речи взволнованную интонацию; короткое предложение, представляющее резкий контраст большим синтаксическим конструкциям с перечислением, становится экспрессивным фокусом высказывания: Он победил и время и пространство.
Источники выразительности, живости речи многообразны. У одного и того же автора в разных текстах можно наблюдать использование различных групп экспрессивной лексики, отражающей авторскую оценку описываемого. Например, если о Пушкине А. Ахматова пишет восторженно, обращаясь преимущественно к высокой книжной лексике, то об Осипе Мандельштаме она отзывается как о современнике, подбирая выразительные определения и даже яркие разговорные слова, придающие речи теплую, интимную интонацию:
На днях, перечитывая «Шум времени», я сделала неожиданное открытие. Кроме всего высокого и первозданного, что сделал ее автор в поэзии, он еще умудрился быть последним бытописателем Петербурга. У него эти полузабытые и многократно оболганные улицы возникают во всей свежести девяностых — девятисотых годов.
И в контексте такие слова, как умудрился (а не «смог»), оболганные (а не бесстрастное «неправильно описанные»), не снижают стиля, но создают особую авторскую интонацию.
На таких примерах эмоциональной речи можно учиться хорошему стилю. И если у вас есть стилистическое чутье, если вы внимательны к своей речи, вы не станете употреблять экспрессивные слова без надобности, но всегда найдете для них правильное применение. Вы обратитесь к ним, когда появится необходимость в выражении сильных чувств — радости, восторга, ликования или гнева, отчаяния, возмущения…
Содержание разговора, условия, в которых происходит беседа, обычно подсказывают нам, какие слова нужно употребить — высокие или сниженные, торжественные или шутливые. И речь наша соответственно получает ту или иную стилистическую окраску.
