Бодрясину не нравится "держит" - неверно ударение. Может быть, лучше сказать "в руке его дрожит"?
- Я думал. Да как оно будет дрожать, когда он мертвый?
- От в-ветра. А то можно: "в его руке письмо лежит". А у вас, Изюмин, мать и жена дома?
- Да нету ж, я одинокий. Это только для стиха. А так ничего, товарищ Бодрясин?
- Ничего, хорошо.
- Мне писать очень нравится, бумагу портить.
- З-занятно, конечно.
- А вы стихотворений не пишете?
- Я не умею.
- Ну, вы-то, чай, все умеете!
Бодрясин загадочно улыбается. Действительно, он все умеет и все знает. Так, например, он сумел достигнуть возраста почтенности, живя как птица, в перелетах и без оседлости. Накануне войны он все же свил гнездо и вывел птенца, который, вероятно, скоро осиротеет. И знает он, Бодрясин, также все или почти все. Он знает, что война - бессмыслица и безумие; это не помешало ему пойти на войну добровольцем. Он знает, что будет убит, может быть, рядом с Изюминым. Изюмин пишет стихи, а он, Бодрясин, все знающий, не хватает его за руку и не бежит с ним отсюда куда глядят глаза, только бы уйти и не видать этого вздора и преступления. И Бодрясин говорит:
- Слушай, Изюмин, будем говорить друг другу "ты"; мы - солдаты.
- Чего ж, я рад. Так-то, действительно, ближе и лучше.
- Д-давай обнимемся!
Они колют друг другу щеки отросшей щетиной. Изюмин благодарно смотрит телячьими глазами.
- Пиши, Изюмин, стихи, это хорошо. Тем хорошо, что никому нет от этого ни пользы, ни вреда; вот как и от трубки т-та-баку. А после войны ты станешь з-знаменитым поэтом, этаким новым Пушкиным.
- Ну, где уж!
- Нет, правда. Уж если писать - так писать лучше всех. Валяй - и все! Ты, значит, станешь поэтом, а я вернусь к жене и ребенку, заберу их и уеду с ними на Волгу к-крестьянствовать. Это и есть счастье, Изюмин. Почему бы нам с тобой не быть счастливыми?
- Конечно, хорошо бы, раз что кому нравится. И чтобы вам самое лучшее, и мне бы чего-нибудь.
- А про войну забудем, будто ее и не было. Будто мы не убивали и в нас не стреляли. Был сон - и прошел. Люди все п-помирились и друг друга п-полюбили прямо до невозможности. И уж, конечно, навсегда. Ты этому веришь?
- Да ведь про всех не решишь, а уж чего лучше.
- А ты верь, Изюмин! Еще, сколько придется, тут посидим, а потом общая любовь, братство и больше ник-каких! Потому что иначе - черт его знает, что за жизнь! Нужно непременно верить в самый хороший конец - чего лучше не бывает. Ты верь!
- Так что же, я-то рад верить.
- Вот. Теперь слушай, Изюмин, милый товарищ. Если нас все-таки убьют наплевать, плакать не б-будем!
- После смерти не заплачешь.
- Плакать не станем, а б-благодарить тоже не будем. Попали под колесо и все. Не мы одни попали, и не мы - самые лучшие.
- Есть среди наших ребята отличные, прямо жалко их.
- Вот. На этом и порешим, брат Изюмин. А ты мне родной человек. И куда тебя занесло, во Францию! А в-впрочем, кормил бы вшей в России, одно на одно. Душа у тебя детская, Изюмин, за то тебя и люблю.
Изюмин говорит растроганно:
- Я вас давно полюбил, хорошего человека сразу видно.
- Не "вас", а "тебя".
- Вот именно. И поговорить приятно.
- Поговорить нужно. Вот я тебе сейчас покажу... Бодрясин деловито отгибает полу шинели, лезет в карман штанов. Среди листов твердой записной книжки у него хранится маленькая любительская фотография.
- Видишь? Вот это - моя Анюта, жена, простая и хорошая женщина. А на руках - п-понимаешь - наше п-произведенье, сынишка. Чувствуешь?
- Как есть на тебя похож.
Бодрясин расплывается в улыбку и машет рукой:
- Ну, я м-мордой не вышел, лучше на Анюту.
Они смотрят, потом Бодрясин бережно кладет карточку обратно в книжку и сует в карман. И больше разговаривать не о чем.
- Это тебе - за хорошие стихи.
- Вам спасибо. Скоро и кухня прибудет.
- Пора бы. Есть хочется зверски.
