Но хорошая новость для культуры, на мой взгляд, заключается в том, что мы живем в эпоху нового антропоцентризма, которую нам обеспечила цифровая революция. Человек предоставлен сам себе, собственной энергией он может изменить жизнь миллиардов, просто предложив свою идею, воплотив ее, сделав какой-то бизнес. Возьмите Грету Тунберг — она донесла свои идеи через современные средства коммуникации до миллиардов. И посредники в виде государства, корпораций, институций старого образца теперь уже не нужны — а значит, дает сбой и элитарная культура, основанная на образовательном цензе, то есть на наличии времени и ресурсов.
Слава богу, мы как биологический вид устроены так, что можем получать удовольствие не только от материального потребления, но и от потребления абстрактных, интеллектуальных идей, от познания. Это то, что отличает наше время от предыдущих этапов эволюции. Именно этим занимается культура: созданием и осознанием абстракций, организацией интеллектуального взаимодействия между ними и человеком. Раньше была проблема — нужно было обладать неким аппаратом, объемом знаний, чтобы взаимодействовать с музыкальным искусством, элитарной культурой и получать от нее удовольствие примерно так же, как от физического потребления — от сладкого, например. Но к знаниям, к аппарату доступ для многих был закрыт или усложнен. Однако сегодня диджитал-ренессанс приводит к тому, что все большее и большее количество потребителей дрейфует в сторону более сложных конструкций, образование становится доступным, обучение лучшему больше не стоит дорого, потребителем культуры во всем ее сложном многообразии теперь стать проще, двери открыты.
Параллельно идет очень интенсивное развитие искусства. Неслучайно сейчас так активно работают молодые академические композиторы, в России уже сформировалась критическая масса, но это не локальный, это мировой феномен. Он объясняется очень просто: умища девать некуда. А если серьезно, то культурное наследие само генерирует новые эволюционные практики. Более того, занимаясь искусством, взаимодействуя с ним как художник, менеджер или слушатель на локальном уровне, ты уже можешь интегрироваться и в мировой процесс, чего раньше не было, вплоть до участия в онлайн-проектах или мастер-классах. Да, в нашей ситуации, пожалуй, некоторого элемента экспозиции современной музыкальной культуры пока не хватает — но он появится. Это настолько термоядерной силы продукт, что он неизбежно завоюет умы и займет достойное место в парадигме развития — корпоративного, национального, глобального. Восточноевропейская и особенно российская культура будет оценена по достоинству.
О настройке внутреннего слуха, цветовой гамме разных сочинений, а также о красе ногтей (в буквальном смысле)
У меня — единственной в семье — не было ни музыкального слуха, ни голоса, ни терпения. Но родители все равно решили обучать меня игре на фортепиано. Так было принято в семьях советской технической интеллигенции — ребенок должен владеть музыкальным инструментом или иностранным языком. Я потом часто упрекала маму, почему она выбрала пианино, а не язык, всяко было бы больше пользы… Подозреваю, что ребенком, играющим на пианино, легче было хвастаться перед родственниками и друзьями: «Ну-ка сыграй нам Лунную сонату — и не капризничай, пожалуйста. И сиди ровно».
Уроки музыки я терпеть не могла. К нам домой приходили частные учителя — почему-то было решено, что так будет лучше, чем отправлять меня в далекую музыкальную школу. У моей первой учительницы была огромная меховая шапка, как у Талызиной в «Иронии судьбы», она ее никогда не снимала, во всяком случае без шапки я ее не помню. Зато помню ее длинные красные ногти, которые противно клацали по клавишам, — с тех пор я не люблю длинные ногти и срезаю их под самый корень. Училку в шапке сменила пожилая грузная женщина с некрасивыми толстыми пальцами. От нее пахло чем-то удушливо-сладким — и как назло, она всегда придвигалась поближе, нависала, дышала мне в ухо. Но музыку она искренне любила и, кажется, прекрасно чувствовала — чудесно играла Грига и Шумана, даже меня, которая отбывала уроки как наказание, ее игра иногда трогала. А тогда уроки были сплошным мучением: «Не горбись», «Играй с душой», «Не бей по клавишам», «Не жми так сильно на педаль», «Не мажь басы».
