В молодости, будучи зоологом в Бергене, он одно время колебался, что ему делать дальше — продолжать ли заниматься наукой или стать художником. Он выбрал первое, в основном потому, что не хотел бросать того, что уже начал. Но искусство по-прежнему не давало ему покоя, и он самостоятельно иллюстрировал свои научные труды, а впоследствии некоторые из своих книг. Теперь он по совету Эрика Вереншельда стал больше заниматься рисованием и литографией. И увлекся этим так же страстно, как в юности, когда учился в Бергене у Ширтца.
Его очень занимала техническая сторона литографского дела. Многому он научился у Вереншельда, а узнав, что в Осло проездом должен быть известный датский литограф П. В. Йохансен, он познакомился с ним, чтобы еще получиться. По словам Йохансена, у него никогда еще не было такого усердного и интересного ученика. Отец радовался как мальчишка, видя, что делает успехи.
Но когда Вереншельд всерьез посоветовал отцу устроить выставку, отец решительно отказался. Он прекрасно сознавал предел своих возможностей и не преследовал иных целей, как только научиться и эту работу делать как можно лучше. Сюжеты взяты в основном с фотографий, только белых медведей он рисовал по памяти. Их-то он знал, а ими как раз больше всего и восхищался Вереншельд.
Во всяком случае, эта работа была для него хорошим отдыхом. Отец не умел отдыхать иначе, как занявшись чем-нибудь таким, что полностью захватывало его. Даже когда он с Имми летом 1928 года отправился на рыбалку на хутор Хакули в Телемарке, он не мог обойтись без работы. Тогда он засел переделывать для детей свою толстую книгу «На лыжах через Гренландию».
Но он занимался и серьезными вещами. Его терзала мысль, что его изыскания Северного морского пути так и не были завершены. До самых последних дней он лелеял мечту самому закончить эту работу. Он собирался лететь к Северному полюсу на дирижабле Гуго Экенера «Граф Цеппелин». (43) С дирижабля команда могла высадиться, поставить палатки на льду и оттуда производить наблюдения.
Было основано общество «Аэроарктик», а его председателем избран Нансен, Нансен же был издателем его журнала «Арктика», в котором и поместил ряд своих статей. Он горячо участвовал во всей подготовительной работе: конструировал и испытывал новые инструменты и аппараты, обдумывал снаряжение: так, он сам сделал чертежи палаток, которые предполагалось использовать для полярных станций. Пока строился воздушный корабль, он сам лазил по лесам, чтобы как следует разобраться в конструкции.
Он же вел переговоры о предстоящей экспедиции в Ленинграде, Берлине и Нью-Йорке. В ноябре 1928 года он подписал контракт с доктором Экенером и германским правительством, согласно которому воздушная экспедиция должна была начаться в апреле — мае 1930 года. Но необходимые денежные средства еще не были собраны, и весной 1929 года он отправился в Америку с чтением лекций, чтобы привлечь к экспедиции внимание.
Хотя вся экспедиция была рассчитана на несколько недель, самое большее на месяц, отец ожидал от нее значительного научного вклада. Он-то и интересовал отца. Конечно, отец всю жизнь тосковал по Ледовитому океану, но Лига наций и работа по оказанию помощи были важнее, чем его личные желания. К тому же теперь он понимал правоту дяди Эрнста, который после экспедиции на «Фраме» сказал, что «великое приключение не повторяется».
Отец не дожил до исполнения этого замысла, а потому интерес к экспедиции ослаб, и она так и не состоялась.
Мы не могли понять, откуда у отца берутся время и силы на все эти дела. Тетя Малли смотрела на него, как на неземное существо. Она все больше прихварывала и жаловалась на боли и бессонницу. Но за планами отца, а особенно за его работой по оказанию помощи страдающим людям, она следила с пламенным восхищением. «Замечательный Нансен» по-прежнему был к ней внимателен и частенько навещал ее просто так или чтобы дать совет, когда у тети Малли возникали какие-нибудь практические затруднения. А внуки его были радостью и для тети Малли.
«Ну, каков твой сынишка!— говаривала она, когда я приходила в гости с Фритьофом.— Он ведь похож сразу и на отца, и на дедушку. Вот посмотришь, из него получится что-то особенное, жаль только я не доживу».
Дядя Оссиан скончался в 1928 году. Он умер так же тихо и скромно, как жил. Он дожил почти до 90 лет и до конца оставался бодр духом и телом. Дядя Улаф поселился в его квартире, и, будучи человеком мягким и приветливым, умеющим находить хорошее в жизни, он стал для тети Малли большим утешением. Но она тосковала по тем, кого утратила, и все время говорила о смерти. Весной 1929 года она была даже довольна, что заболела. И только мечтала отойти так же тихо, как дядя Оссиан.
Но ей суждены были долгие и тяжкие мучения. Под конец она надолго впадала в забытье. Я сидела рядом с ней, сколько мне позволяло время, и очень хотела, чтобы мне дано было держать ее руки, когда к ней придет смерть. Придя в себя на миг, она глядела на меня измученным взглядом и говорила: «Ах, Лив, я так огорчена».