Книга Одиночеств полностью

Поэт же идет себе и идет по тротуару, пишет дальше. Некоторые прохожие следуют за ним и внимательно читают стихи. Другие пробегают мимо, прочитав на ходу тот кусочек, который можно разобрать здесь и сейчас. Третьи покупают свой китайский фаст-фуд, усаживаются на тротуар и наблюдают за процессом. Много и таких, кому и вовсе нет дела до происходящего.

По большому счету, только так и нужно писать стихи, конечно.

Только так.

Иногда у меня хватает мужества делать по его примеру.

Например, твердить, что вся совокупность гуманитарных (и не очень) человеческих усилий, именуемая «культурой», при всем разнообразии имеет, конечно, некую общую цель: отвлечь человека от мыслей о смерти. Или даже так: отвлечь смертного от осознания собственной смертности.

В этом смысле чтение нового романа, посещение футбольного матча, дружеская пирушка в ОГИ, просмотр молодежного телевизионного сериала, защита диссертации, туристическая поездка в Кржеебицы и еще (приблизительно) три миллиона пятьсот семьдесят восемь тысяч двести пятнадцать культурных действий – совершенно равнозначны.

Всякий индивид, как я понимаю, создает (не всегда – осознанно) собственный набор из тех действий, которые именно его, болезного, отвлекают от мыслей о смерти наиболее эффективно. Известный принцип: «каждому – свое», с актуальной для пост-информационной эпохи поправкой: «во всем многообразии».

Многочисленные, казалось бы, исключения из этого правила (адаптированные переводы «Кодекса самураев» и «Книги мертвых», некоторые фильмы Джармуша, песенки «Doors» и, скажем, Курта Кобейна, достоверные отчеты о сатанинских жертвоприношениях, слюноточивые некрологи в жутком московском журнале «Большой Город», извечный вопрос: «Кто убил Лору Палмер?» – и еще до фига всего такого-этакого) лишь кажутся исключениями. Просто для некоторых рассуждения о смерти – наилучший способ отвлечься от осознания собственной смертности, как для иных самоубийство – единственный способ избавиться от навязчивого страха смерти.

С этой (но только с этой) точки зрения, я занимаюсь полной ерундой. Тоже, понятно, отвлекаюсь от генеральной мелодии бытия и другим по мере сил способствую.

Ну, хотя бы напоминать себе об этом следует, время от времени.

Но не все ли равно, как зовут волка, в которого превращается в полнолуние бродяга оборотень?

Или поставим вопрос иначе: не все ли равно, как зовут этого самого оборотня? (По паспорту, да-с.)

Важно лишь твердо знать, что метаморфоз сей имеет место.

А если не имеет – то и вовсе не интересно, как там кого зовут.

То-то и оно.

Скажем, один мог бы быть рекой, другой – мостом или даже бродом через эту (или даже иную) реку. Или один – часами, а другой – половиной шестого на этих (или иных каких-то) часах. Ну, или ладно, пусть будет полуночью или полуднем, если у него такие амбиции, у этого «другого»…

Или один – скрипучими качелями, а другой – ребенком на этих качелях. Или даже двумя детьми (кого-то может быть двое). Или руками (правой и левой) и кольцами на этих руках, обручальным и тем, что просто для красоты (обоих может быть двое). Или, если уж мы занялись арифметикой, троицей старичков и бутылкой портвейна (кого-то может быть трое, хоть это и нелегко).

Есть еще варианты. Их даже больше, чем нежных органических существ, ебущих и ебомых в данный момент, когда на часах 3:29 а-эм, и −27°С (кстати, кто-то может быть минусом, а кто-то – Цельсием, если угодно).

Все это написано лишь затем, чтобы Машенька поняла: быть двумя нежными органическими существами – не самое интересное, что может случиться. Но тоже, в общем, ничего, если иметь в виду, что…

Что.