На кладбище — тишь;
На наших гробах — цветы да трава,
И, похоже, права людская молва,
И все — только сон, Гарсон No.2;
А раз это сон — что ж ты стоишь, Гарсон No.2?!
Ой ты, фикус мой, фикус; фикус религиозный!
Что стоишь одиноко возле края земли?
Иноверцы-злодеи тебя шашкой рубили,
Затупили все шашки и домой побрели.
Ясно солнце с луною над тобой не заходят,
Вкруг корней твоих реки золотые текут;
А на веточке верхней две волшебные птицы,
Не смыкая очей, все тебя стерегут.
Одну звать Евдундоксия, а другую — Снандулия;
У них перья днем — жемчуг, а в ночи — бирюза;
У них сердце — как камень, а слеза — как железо,
И, любимые мною, с переливом глаза.
Я читал в одной книге, что, когда станет плохо,
И над миром взойдут ледоруб да пила -
Они снимутся с ветки, они взовьются в небо
И возьмут нас с тобою под тугие крыла.
Как большой друг людей, я гляжу на тебя непрестанно;
Как сапер-подрывник, чую сердцем тугую струну -
А в чертогах судьбы удивительный мастер Лукьянов
Городит мне хором с окном на твою сторону.
Если б я был матрос, я б уплыл по тебе, как по морю,
В чужеземном порту пропивать башмаки в кабаке;
Но народы кричат, и никто не поможет их горю -
Если только что ты, с утешительной ветвью в руке.
Жили впотьмах, ждали ответа;
Кто там внизу — а это лишь стекло.
Счастье мое, ты одна и другой такой нету;
Жили мы бедно — хватит; станем жить светло.
В журавлиных часах зажигается надпись: "К отлету";
От крыла до крыла рвать наверху тишину;
Только кто — не скажу — начинает другую работу;
Превращается в свет из окна на твою сторону.
В невечерний свет в окне на твою сторону.
СНЕЖНЫЙ ЛЕВ
Вчера я пил, и был счастливый,
Сегодня я хожу больной,
За что ж ты, мать — сыра природа,
Настоль безжалостна со мной?
Снился мне сон, что я был трезвый,
Ангелы пели в небесах.
А я проснулся в черном теле,
звезда застряла в волосах.
Говорила мне мать — летай пониже,
Говорила жена — уйдешь на дно…
А я живу в центре циклона,
И вверх и вниз — мне все равно.
А люди работают за деньги,
Смотрят в окно на белый свет.
А в нашем полку — все камикадзе,
Кто все успел — того здесь нет.
Так скажем "Банзай", и Бог с ней, с твердью;
Все, что прошло — сдадим в утиль.
И здесь у нас в центре циклона,
Снежные львы и полный штиль.
Сегодня я опять счастливый,
А завтра я опять больной,
За что ж ты, мать — сыра природа,
Настоль безжалостна со мной?
Опомнись, мать — сыра природа,
Я все же сын тебе родной!
Я хотел стакан вина — меня поят молоком,
Ох я вырасту быком, пойду волком выти.
Сведи меня скорей с Максимом-Лесником,
Может он подскажет как в чисто поле выйти.
То ли вынули чеку, то ль порвалась связь времен,
Подружились господа да с господней сранью.
На святой горе Монмартр есть магический Семен,
Он меняет нам тузы на шестерки с дрянью.
Раньше сверху ехал Бог, снизу прыгал мелкий бес,
А теперь мы все равны, все мы анонимы.
Через дырку в небесах въехал белый Мерседес,
Всем раздал по три рубля, и проехал мимо.
Чаши с ядом и с вином застыли на весу
Ох, Фемида, где ж твой меч, где ты была раньше?
Вдохновение мое ходит голая в лесу,
То посмотрит на меня, а то куда дальше.
Я опять хочу вина, меня поят молоком,
Ох я вырасту быком, пойду волком выти,
Сведи меня скорей с Максимом-Лесником
Может он подскажет, как в чисто поле выйти.
Куда ты, тройка, мчишься, куда ты держишь путь?
Ямщик опять нажрался водки или просто лег вздремнуть,
Колеса сдадены в музей, музей весь вынесли вон,
В каждом доме раздается то ли песня, то ли стон,
Как предсказано святыми все висит на волоске,
Я гляжу на это дело в древнерусской тоске…
На поле древней битвы нет ни копий ни костей,
Они пошли на сувениры для туристов и гостей,
Добрыня плюнул на Россию и в Милане чинит газ,
Алеша, даром что Попович, продал весь иконостас.
Один Илья пугает девок, скача в одном носке,
И я гляжу на это дело в древнерусской тоске…
У Ярославны дело плохо, ей некогда рыдать,
Она в конторе с пол-седьмого, у ней брифинг ровно в пять,
А все бояре на "Тойотах" издают "PlayBoy" и "Vogue",
Продав леса и нефть на Запад, СС20 — на Восток.
Князь Владимир, чертыхаясь, рулит в море на доске,
И я гляжу на это дело в древнерусской тоске…
У стен монастыря опять большой переполох,
По мелкой речке к ним приплыл четырнадцатирукий бог.
Монахи с матом машут кольями, бегут его спасти,
А бог глядит, что дело плохо, и кричит: "Пусти, пусти!",
Настоятель в женском платье так и скачет на песке,
Я гляжу на это дело в древнерусской тоске…
А над удолбанной Москвою в небо лезут леса,
Турки строят муляжи Святой Руси за полчаса,
А у хранителей святыни палец пляшет на курке,
Знак червонца проступает вместо лика на доске,
Харе Кришна ходят строем по Арбату и Тверской,
Я боюсь, что сыт по горло древнерусской тоской…
Когда в лихие года пахнёт
Народной бедой,
Тогда в полуночный час,
Тихий, неброский,
Из леса выходит старик,
А глядишь — он совсем не старик,
А напротив, совсем молодой
Красавец Дубровский
Проснись, моя Кострома,
Не спи, Саратов и Тверь,
Не век же нам мыкать беду
