Книга Песни Песней полностью

Этот стих произносится девушкой. Ее возлюбленный спит под яблоней, и она будит его. В ст. 2:3 показана девушка, сидящая в тени яблони, символизирующей ее любимого. Здесь дерево, вероятно, представляет собой символ плодородия. В языческой мифологии боги рожали именно под яблонями. Некоторые комментаторы увидели в этом стихе намек на уход возлюбленных от людей, чтобы заняться любовью за городом. Но более вероятно, что это литературный прием, демонстрирующий солидарность влюбленных с прошлым и будущим своего народа. Опять–таки мы не знаем, понимается ли под пробуждением сексуальное возбуждение или пробуждение ото сна. Наречие там, возможно, означает под яблоней, где мать юноши зачала его. Если его мать занималась любовью за городом, то же мог делать и ее сын со своей возлюбленной, воспроизводя тот самый акт, при котором он был зачат. Слово, переведенное как зачат, могло также быть переведено как изогнутая в родовых муках. Образ родов под деревом довольно гротескный. Скорее всего, метафоры этого стиха столь многозначительны, что было бы разумно не настаивать на какой–то конкретной реальности, спрятанной за символической картиной.

Другое толкование этого стиха может возникнуть при рассмотрении суеверия, распространенного в Древнем мире. Некоторые люди верят, что место, где происходит соитие, определяет характеристики зачинаемого ребенка. В Книге Бытие 30:31–43 Иаков для обмана Лавана не только отделил более сильных от более слабых животных, но также провел оплодотворение овец напротив дубовых шестов с частично ободранной корой, чтобы зачинаемые животные были пятнистыми. Чтобы мы ни думали об этих древних суевериях, очень возможно, что они имели некоторое отношение к данным стихам. Юноша сам был зачат под яблоней и, похоже, имел некоторые ее характеристики. Как яблоня, он давал «тенистую» защиту и являлся носителем «вкусных освежающих плодов».

Если мы и правы в своих предположениях о наличии здесь ассоциаций с продолжением рода, то это не основание думать, что наши влюбленные совокуплялись с этим намерением в голове. Здесь, как и прежде, литературный мотив расходится с реальностью. Только очень немногие влюбленные охарактеризовали бы свой половой акт прежде всего как способ воспроизведения потомства. Иначе их соитие превратилось бы в сознательный акт продолжения рода. Хотя сексуальный инстинкт лежит в основе продления рода, он не проявляется в целесообразном поведении во имя спасения человеческой расы. Эмерсон написал: «Сохранение рода является такой потребностью, что природа защитилась от всех опасностей перебором страстей, рискуя при этом бесконечными преступлениями и беспорядками».

Конечно, в Ветхом Завете дар деторождения рассматривается как особое благословение Божье (см.: Пс. 126:3–5; Прит. 17:6) и он был неотъемлемой частью исполнения обещаний патриархам (см.: Быт. 15:5; 22:17; 26:4). Способность женщин к воспроизводству была как личной, так и общественной заботой (см.: Быт. 16:2; 30:2; 1 Цар. 1:5). Ветхий Завет почти всегда описывает половой акт как приводящий к зачатию. Но этот аспект полового акта, безусловно, является второстепенным в сравнении с желанием удовлетворения сексуальных потребностей. Известно, что верующие в Коринфе воспринимали длительное воздержание от естественных сексуальных отношений в браке как достоинство. Но апостол Павел наставлял их: «Не уклоняйтесь друг от друга» (1 Кор. 7:5). Однако здесь мы не будем подробно рассматривать его аргументы, поскольку интерпретация этого послания апостола еще является предметом дебатов[47].

Мы предполагаем, что ст. 8:5 и 8:6 связаны темой публичного одобрения любовного союза. Род древнееврейского суффикса указывает на то, что это девушка (а не юноша) говорит в ст. 8:6 и последующих стихах раздела. Но с третьей строки ст. 8:6 до конца ст. 8:7 она как будто отходит на второй план. Похоже, что сам автор поэмы внедряется в свое собственное творение и рассуждает над природой любви, но любви в ее абстрактном виде.