На десятую ночь пребывания Безымянного в хижине над обрывом глаза его вдруг открылись, и ушла внутренняя слепота. Ночи на земле Юлинга были достаточно темными, окна в хижине — узкими, огня никакого, по ночному времени, не горело, и все-таки он, взвыв, закрыл глаза ладонями и уткнул лицо в каменный пол.
— А, очнулся…
Жуткое существо подняло на говорившего свое лицо с судорожно зажмуренными веками, из-под которых неудержимо текли слезы.
— Ты, опять, — раздался невнятный, напоминающий смесь рычанья и взревывания голос, — как дол-го…
И тогда Юлинг Об прикрыл его глаза двумя выпуклыми темными полушариями. Одно из технологических чудес Земли Оберона, — стекла непонятным образом прочно держались на лице, хотя их ничего не стоило снять руками. Человек, окончательно очнувшись, огляделся и вдруг, к изумлению хозяина, усмехнулся уверенно и криво.
— А я-то надеялся, что мне приснилось вообще ВСЕ… К сожалению, ошибся.
— Ну ты уж сделай милость, не суди строго!
— Посмотрим… Но ты же, кажется, не говоришь по-русски?
Старик зло расхохотался:
— Птицы, — включая сюда и Птичек, — вообще страшно самоуверенны. Я едва смог сдержаться, когда девчонка начала с умным видом толмачить… Мне скоро стукнет не то восемьсот, не то девятьсот, я уж не помню, я тысячи дел вел с Птицами, а среди Бород, — так и вообще провел около шести лет.
— Все это, конечно, хорошо, непонятно только, зачем ты засунул меня в эту преисподнюю?
В ночной темноте и с темными стеклами на глазах даже его глаза не могли рассмотреть хозяина сколько-нибудь явственно, но он с лихвой компенсировал это образом из Сплетенных Снов, воспринимая его, как некий сгусток сплетенных в сложнейшее, уникальное переплетение символов. Юлинг слушал его, повернув лицо чуть боком, и было оно у него, как у хитрого маньяка:
— Не-ет, дорогой мой, ты неправильно понял… Моя земля — такое место, где каждый полностью свободен в своем выборе. За что и люблю ее. За что и живу здесь, наскучив — всем и перепробовав — все. — И тут, словно только сейчас осознав происшедшее, достойный отшельник только развел руками. — И как это только удалось — ТЕБЕ!
— А что, другие не возвращались?
— Ты второй. Из пятнадцати.
— Остальные умерли?
— Никто-о не знает…Неужели же ты сам не почувствовал всей относительности этого понятия?
— Почувствовал. Даже более того — прочувствовал. Настолько, что по сю пору удивляюсь, как это мне до сих пор удается не ввалиться назад — в Сны? Сколько лет я провел там?
— Лет? Несколько меньше девяти месяцев. От зачатья до родов проходит больше времени.
— Что ж… Это может быть, хотя и казалось мне, что прошли бесчисленные века, причем у многих людей одновременно. Короче, — я хочу, чтобы ты, старик, отправил меня домой, потому что рабство мое кончилось.
— Не могу. Это просто не в моих силах. Я знаю кое-какие фокусы Птиц, но у меня нет их карт.
— Позови Елену.
— А больше тебе, — совсем ничего не надо?
— Старик, — проданный в рабство сделал коротенький, какой-то нечеловеческий шажок вперед и вытянул перед собой уродливые, скрюченные лапы с изборожденными кривыми когтями, — я выживу здесь и один, без тебя. А если у меня и нет какого чувства к тебе, то это склонность к милосердию. И гуманизма совсем мало осталось. Ты понял меня?
— Придет утро, — спокойно начал Юлинг, и вдруг взорвался, — да ты только погляди на себя! Вот придет утро, ты и поглядись попросту в воду!!! Куда и к кому ты собираешься возвращаться?
Утро и впрямь пришло. Разумеется, — по прежнему не было и речи о том, чтобы снять с себя глухие стекла с Земли Оберона, и оттого виданное им в отражении оказалось особенно впечатляющим. Ртутно-серый рассвет только еще разгорался, а из воды на него глянула морда рептилии, гигантского хамелеона, с чешуйчатыми, омозолелыми шрамами на впалых, туго натянутых на кости щеках. Еще более толстые и страховидные нашлепки красовались на его лбу, месяцами упертом в битый камень. Волосы, слипшиеся в жуткий серый гребень, и редкая белесая щетина там, где не было шрамов, по виду очень сильно напоминавшая бледные ростки погребного картофеля. Разумеется, к вышеописанному два громадных, беззрачковых, матово-черных "глаза" подходили как нельзя кстати. Тощее голое тело, покрытое омозолелыми, рубцовыми, безобразными подушками, особенно толстыми на голенях и коленях, на локтях и предплечьях, руки, больше всего похожие на лапы злобного пресмыкающегося, скрюченные, стянутые рубцами, с отблеском первых лучей ленивого, серого солнца на кривых когтях. И в ответ на его движенье чудище в ручье тоже склонило голову на бок и издало глухой хрип.
— Ну, — спросил старик, тополиной пушинкой слетевший с обрыва и вмиг оказавшийся рядом, — нагляделся? Только имей ввиду, что внутренне ты похож на себя прежнего еще меньше, чем внешне. Ку-уда меньше!
