Крупный, до зеркального блеска отполированный черный песок под ногами с виду больше всего напоминал качественную металлическую дробь и горел под лучами яростного светила миллиардами и миллиардами ослепительных радужных искр. Высоченные волны песка, как и везде, красовались своим точеным, раковинным изяществом, и только самые высокие дюны выглядели ветхими и завороженно-неподвижными. Именно на них лежал лиловато-розовый покров, — как, впрочем, и в некоторых ложбинах между холмами песка, и когда с моря доносились слабые порывы ветерка, то вместе с солью, свежестью и йодом моря приходили с розовых дюн волны одурманивающего аромата. От него сразу же, как от легкого хмеля, начинала кружиться голова, и замирало, полное готовности лететь невесть куда, сердце. Заинтересовавшись, девушка подошла поближе: прямо на голом песке росли, густо покрывая его, коротенькие, проволочно-упругие стебельки, мохнатые от густого фиолетового пуха, в котором прятались крохотные зеленые чешуйки листьев. На самой вершине каждого из растений горела маленькая белая звездочка цветка, который и был источником переполняющего здешний воздух запаха.
— Песчаная Свечка, — прокомментировал находку ее спутник, именно она в свое время остановила ползучие пески Большой Пустыни, и теперь неуклонно сжимает кольцо… Я не вполне уверен, что она так уж уместна на пляже, но, с другой стороны, когда пляжей полторы тысячи километров…
Он замолчал, и, сощурившись, полоснул ее каким-то непривычным, диковатым взглядом. Сказал протяжно:
— А ты не робкого десятка…
— Так ты же сам сказал, — она совершенно потрясающе, безупречно пожала плечами, — что здесь никого нет. Чего же бояться?
— Так-то оно так… Места здесь и впрямь безлюдные, но все равно они остаются Побережьем, а значит — владеньем Людей с Песчаных Берегов. В любой момент из-за дюн выскользнет десяток тощих, раскосых парней в черной одежде и с ножами за поясом, а предводительствовать ими будет мой… знакомый. Знаешь, что тогда будет?
Она не знала, и он продолжил:
— Так как я по своей воле не уйду и живым не сдамся, им придется меня убить. Тут, как видишь, все просто… Зато тебя ни в коем случае не убьют, сильно не искалечат, и специально мучить не будут, даже до жилья какого-нибудь проводят — ПОТОМ. Но уж перед этим попользуются в полной мере, а у моего знакомого та-акой темперамент и столько скверных привычек…
— Да ну тебя!
— Да и сам я, — продолжал он, словно бы и не слыша ее слов, вдруг чего взбредет в башку? Ведь никто и никогда не сыщет, даже если и жива будешь.
Она слышала его учащенное дыхание, смотрела в глаза, бывшие в этот момент необычайно яркими, как у хищника, пристальными, беспощадными, и на миг почувствовала страх, кружащее голову дуновение опасности. Хищно-пружинистое тело, неуловимо-легкие, исполненные ловкой силы движения, — действительно, что захочет, то и сделает, не убежишь и не воспротивишься.
Но, переведя дух, все-таки ответила решительно:
— Нет, все равно не боюсь. Это уж слишком на тебя не похоже.
— Люди, знаешь ли, меняются. А кроме того мне порой кажется, что здесь я и впрямь не слишком-то похож на себя. И ты — не вполне ты.
— Глупости говоришь, — она на всякий случай критически оглядела юбку, туфли, пятнадцать лет уже, как свои ноги, — я — это я.
— С одной стороны, конечно, так, но… Впрочем, — сама увидишь. Под этим солнцем и в этом воздухе у всех появляется легкий сдвиг. А теперь не скажете ли, какие у вашей милости планы?
— Н-не знаю… В смысле?
— Например, — эз фор ми, то я пошел купаться.
— Так у меня… ничего такого нет.
— Э-э-э, — он высунул язык, дразнясь, — можешь и в трусиках искупаться, ты еще маленькая.
— Перебьешься! Ишь, чего захотел!
— Тогда так: я пойду во-он за ту дюну, а ты останешься здесь. Так и быть, обещаю не подглядывать, ты знаешь, я никогда не вру. Если что случится, — кричи, и вот еще что — поосторожней со здешним солнышком… Вмиг превратишься в недожаренный шашлык.
