— Это само собой. Тонн пятнадцать, а потом не будет проблем закачать новый запас в ближайшей телли… А какие, к примеру, развлечения изволит предпочитать ваше превосходительство, будучи в нетрезвом виде? Бег в пинки по пустыне? Танцы на столе в голом виде? Планерчик собрать? Тут как раз хорошая полуинерционка… Тер-скутер не предлагаю даже и в шутку, — тут я спохватился, проклял и мысленно прикусил свой поганый язык, но тут же решил, что уже поздно, и оттого продолжил, — тут нужен хотя бы минимум практики.
Она — молодец, она очень правильно ответила, не схватилась на мужской манер за что-нибудь смертоубийственное, — расслабленно махнула ручкой:
— Да что мы, скутеров с планерами не видели? Потом разве что, при случае… Э, погоди, а это у тебя там что?
А ничего особенного, — далеко-далеко, у самого горизонта, виднелась цепь едва заметных точек. Ну, надо сказать у нее и глаза. Я перевел телескоп на максимальное увеличение, и то, что я увидел, очень слабо напоминало случайность. Известен коренной недостаток сильной оптики: на удаленную цель навести трудно. Зато от превращения едва различимой точки в полноразмерное изображение со всеми деталями каждый раз захватывает дух. К этому просто невозможно привыкнуть. Отменные кони здешней породы во всей своей красе, непревзойденные скакуны Большого Песка, почти все — голубой, даже вроде бы сиреневатой под здешним солнцем масти, и в седле — порода. Резко согнув в коленях ноги, о чем-то переговариваясь между собой, в седлах уверенно раскачивались легкие, тонкокостные, большеглазые девицы с курчавыми волосами, со смуглыми руками и лицами, густо намазанными сиреневой мазью, — явные, неподдельные Змеи. Трое были на совсем другую стать, но не они привлекли мое внимание: третьей от конца, на гигантском голубовато-сером жеребце ехала весьма загадочная личность. Конь ее, видимо, был полукровкой: обычному здешнему скакуну, пожалуй, не под силу было бы тащить такую хозяйку. Сойди они с коня, ЭТА оказалась бы на голову выше своих спутниц. Необъятный бюст и широченные толстые плечи обтягивало что-то вроде кольчуги. Безусловно ее можно было назвать толстой, но объемистый живот казался ощутимо-тугим, без малейшей рыхлости, необъятные ляжки бугрились мускулами, а в бревноподобных руках даже отсюда чувствовалось что-то каменное, сосредоточенная, беспощадная мощь. Посадка ее тоже существенно отличалась от манеры ее спутниц, но тяжкая глыба ее зада располагалась в седле с абсолютной надежностью. А потом она, словно почувствовав взгляд, повернула голову в нашу сторону. У нее оказались широкие щеки с неровной серой кожей, между которыми носишко просто терялся, выглядел этаким защипком, маленькие глазки смотрели внимательно, но все равно как-то сонно. И тут мне дохнули в ухо и молча оттерли от телескопа. Она прищурилась, — вряд ли для того, чтобы лучше видеть, и выражение Мушкинго лица стало при этом очень каким-то недобрым.
— А ты говоришь… Что ты там говорил насчет планера? У нас никакого серьезного оружия нет?
— Разумеется нет. Сама посуди, зачем оно может нам понадобиться? А насчет планера ты бы лучше покамест молчала.
— Да, пожалуй, ты прав. Лучше покамест проявить умеренность мыслей… И прямой поединок может оч-чень плохо кончиться.
— Да что ты такое буровишь?
— А ты что, не видишь, что это она? Та самая Волчья Кровь?
— Да ты-то откуда можешь это знать?
— Ох уж эти умники! Все им непременно надо доказывать, как теорему. Будто на ее рожу глянуть недостаточно…
И тут до меня начало доходить, что она причастна к тому, чтобы эта встреча состоялась. Даже если сама не подозревает об этом. И нечего тут удивляться, и винить некого и незачем в том, что это создание ТОЖЕ начало развиваться, и в том, что направление ее развития оказалось весьма отличным от моего. Я и раньше замечал, что мы немножечко отличаемся. Но мне очень присуще то, что называется "постановкой точек над "i" в неприятной манере:
— Да тебе-то что? Почему тебя волнует ее деятельность?
— Потому. Они сюда-то никак вломиться не могут?
— Оч-чень это сомнительно… Да если и так, то ЧТО они могут нам сделать, ты не задумывалась? Война с Файтом по телевизору, анекдот.
— Людей жалко. Вон Пьер…
— С какой стати тебе их может быть жалко? Это все равно, что жалеть книжного героя.
— А я и книжных героев, между прочим, жалею! Переживаю страшно, даже плакать кое-когда начинала… Да и вообще, — "почему", "отчего" переживаю, — а вот нипочему! Хочу, и волнуюсь, ни перед кем отчитываться не собираюсь!
А что, — надо сказать, — подход… Так мне и надо со всей моей логикой и гнилым мудрствованием. Вид у нее меж тем стал весьма озабоченным:
— Слушай, тут больно концы велики, я никак ее зацепить не могу, слишком близко, что ли? Помог бы…
